Из Книги «Сообщённость»

* * *

Звоню — и вновь издалека

мне тётушка в ответ:

«Мой дорогой, болит нога...

Да-да, которой нет».

Утешу, зная, что всему

отторгнутому — ныть.

Болящее и самому

из сердца не избыть.

Кругом торги и маета.

Но где тот зримый свет?..

Болит, болит Россия — та,

которой больше нет.

Другая Россия

1993

РЕФЛЕКСИЯ СТАЦИОНАРНОЙ ЗВЕЗДЫ

ИЗ ГАЛАКТИКИ NGC 4594 (“СОМБРЕРО”)

Вот предел и радости, и свободы:

плавиться и улетучиваться плавно...

Странно,

горение мнилось бесплодным,

кажется, совсем недавно.

Нет, огонь, что из недр выслан,

не исчезает;

по всем приметам,

скрытым исполнено смыслом

перетекание тела

в потоки тепла и света.

Ткань, пребывающая в разлёте,

в чём-то по-прежнему мне подвластна, —

с этим оттоком лучащейся плоти

явно ширится внутреннее пространство.

Бывшее дальним сделалось личным,

непостижимое — сокровенным.

Будто совсем не осталось различий

между мной и Вселенной.

Космос как бы расположился во мне.

Кажется, обе среды —

внутренняя и бывшая вне —

стали уже неразрывным целым.

Значит, пространство

можно понимать как собственное тело,

не имеющее предела

и делению не поддающееся...

И времена перестали граничить:

мне отпущенное

с вечным — слили́сь.

Время, как мир, оказалось личным

и неделимым на даль и близь.

Ясно — гореть и впредь,

и не впервые.

Чувство подсказывает, что я

мерно перетекаю в иные

призванные к жизни формы бытия.

Эти новые центры горения

также, вовне продлеваясь огнём,

тоже, должно быть, в своих стремлениях

космос охватывают, —

рассредотачиваются в нём.

Видимо, всё, что однажды пылало,

выгорев, где-то пылает опять.

Все временны́е концы и начала

сходятся,

чтобы в целом совпадать.

Дление, мнившееся быстротечным,

стало казаться непреходящим, —

время в сущности ничего не значит;

иначе: присутствует повсюду

вечно длящимся «сейчас».

Видно, постигнуть не так уж сложно

это горение — здесь и везде,

одновременно — в будущем и в прошлом.

Знать бы:

мыслимо ли большее звезде.

Понято, в общем-то, очень мало. —

Скрыта причина Вселенной и цель:

что послужило миру началом?

И что произойдёт в конце?

С личным — с телом — ясно: улетучусь,

но как постичь природу моего огня?

Уже не кажется, что просто случай

зажёг меня.

* * *

Со стороны надзор веду за тем,

что не моё уже, и всё же не чужое, —

за телом стынущим, умрущим насовсем,

за истомившейся, бессмертною душою.

Уже со стороны на мир смотрю,

стремясь узреть в существенном и в малом,

что будет с ним в последнюю зарю,

с его духовным, творческим началом.

РЕФЛЕКСИЯ КАПЛИ,

ВИСЯЩЕЙ НА ШТЫРЕ

НА УРОВНЕ 92-го ЭТАЖА

ЭМПАЙЕР СТЕЙТ БИЛДИНГ

Откуда

столь удивительный мир возник?

После каких превращений и странствий

так сплотилась — кажется, только на миг —

ожившая во мне

часть пространства?..

Эта прозрачная трепетная ткань

явно небу принадлежала прежде, —

просто иначе не объяснить

зыбкую грань

между внутренней средой и внешней...

Знать бы ещё,

куда увлекает бриз.

Разные силы сошлись на мне как-то нелепо:

одолевает — властно стремящая вниз,

а притягательней — тихо манящая в небо.

Что же меня удерживает на весу?

Может, само желанье парить?..

А чтó как

значимей всё же не тяга суши внизу,

а сила родства с восходящим к небу потоком,

с этим лучом, что зажёг меня

и мною расцвечен весь,

с ветром, что выдувает меня и колышет...

Плоти и впрямь остаётся

всё меньше и меньше здесь, —

всё ощутимей парение где-то выше.

* * *

Пожалуй, не было бы смысла временить

с уходом насовсем, уж путь затвержен,

когда б не писем этих — к сердцу — нить,

которая не отпуская держит.

Уехал, всё сказав, сведя с долгами счёт,

со всеми и со всем простясь к тому же,

но Вам пишу: «Мы встретимся ещё».

Быть может, Вам я в самом деле нужен.

Не утверждаю, не даю обет,

но как-то связан — больше, чем словами, —

с тех пор, как верю: не оставлю этот свет,

не встретившись, не помолчавши с Вами.

...Смотрю, как ветер ветви теребит,

слежу за небом, вглядываюсь в лица,

и голос некий посвящённо говорит

об удивительном: что жизнь продлится.

* * *

Геннадию Мирошниченко

Стихов, не продиктованных любовью,

я не пишу — не тронут пустяки.

Так что же сердце донимает болью

и выстучаться просится в стихи...

Того, кто честен и дошёл до сути,

коль не убьют, то вышлют, да взашей.

И вам досталось — от продажных судей,

от тех, кто предал, от тюремных вшей...

Тому, кто свой не нашим и не вашим,

а Небу, — не чураться и сумы.

Над ним и плут, и неуч покуражит,

и поглумятся важные умы.

Кто служит Высшему, идя своей дорогой,

отбившись от натравленных собак,

не должен зарекаться от острога.

Всё понимаю, — мир устроен так.

Известно и́здревле, что все Ионы

бывают за бортом, что в мире — течь.

И видно, не изменятся законы,

чтоб первых среди лучших уберечь.

И всё-таки, пока достанет силы,

не перестану мысленно просить,

чтоб выдержали, напрягая жилы,

чтоб не сдавались — обязались жить.

И строчки продиктованы не болью

ещё от свежего в груди рубца,

а чувством солидарности, любовью

к поверенным Творца.

* * *

Ты относилась к рифмам с недоверьем,

а я к расчётам снисходил, как сноб,

но встретились — и стынули за дверью

моё перо и твой осциллоскоп.

Казалось бы, что общего? И что же.

Связало — не порушить и деля:

мы так близки, мы до того похожи, —

уже не разберу, где — ты, где — я.

Не прикоснуться лишь... Но утром ранним,

когда в России зá полдень, доднесь

«Ты здесь?» — звучит родное, с предыханьем.

И отвечаю шёпотом: «Я здесь».

Одну тебя как зов надмирный слышу —

того родства, что разорвать нельзя.

С тобою — слышу, как нисходит свыше

Любовь, объемлющая всё и вся.

Слова и числа — частности, не боле.

А целое — от уз и до потерь,

от счастья встречи той до этой боли —

поди перескажи, поди измерь...

У ОЗЕРА

Двоятся кипарисы, валуны.

Холмы — и те свой абрис в воду бросили, —

на берегу отчётливо видны,

но так туманны, так размыты в озере.

Полоской преломлён береговой,

двоится мир в чуднóй закономерности

на явный — воплощённый и живой —

и мнимый — отражённый на поверхности.

Живой — граничит с небом голубым,

но кажется, и он — эффект зеркальности:

трёхмерный отсвет высей и глубин,

присущих неземной реальности.

РЕФЛЕКСИЯ ВСЕЛЕННОЙ,

ПЕРЕХОДЯЩАЯ В РЕФЛЕКСИЮ СОЗДАТЕЛЯ

...Пройти — объять — и стать самой любовью.

Последний переход, похоже, и впрямь таков.

Не только особь каждая, и вид,

и каждый из рассеянных миров,

что ввит в меня, горит во мне и тем живит,

проходит путь от неодушевлённого

к исполненному чувством, —

но то же, видно, происходит с целым...

И всё же сомнения остаются...

Что ждёт мои глубины?

Продлится ли переживание? —

Удастся ли единым стать со Вселюбящим

душой и сознанием?

Не мнится ли такая связь?

Не плод ли самообмана?

Ведь можно любое влечение объяснить

и без привлечения надмирного замысла.

Можно ведь предположить,

что переход космической пыли

в одушевлённое

и дальше — в любовь — случайный...

Даже само оживление магмы

тоже, быть может, дело не Создателя:

просто были слепые причины,

которые огненные пучины во мне

случайно упорядочили...

Впрочем, нелепо усматривать случай

в том, что мир

как нельзя лучше устроен для обитателей.

На то он и Вседержитель,

чтоб направлять и осмысливать всё.

Даже если отбросить доводы —

ввериться только влечению, —

ясно: не выгорю всуе.

И чувствую себя почти самим Создателем,

ведь только ему

доподлинно известно будущее.

Причина внутреннего роста —

стремлений галактик и звёзд

сквозь хаос и выбросы плазмы

к осознанности —

тоже ясной стала вполне:

она неожиданно оказалась во мне.

Мудрёные метаморфозы огня

помалу выявили связь

происходящего со мной

с распространяющим меня

надмирным началом.

...А высшее блаженство,

действительно, в том, чтоб уйти в любовь:

отцовскую — к порождённому,

сыновью — к Породившему, —

и пребывать живительным этим,

осмысленным и всеохватным чувством.

Поиски,

путь пройдя от неверия

к сомнениям и дальше,

к прозрению вывели.

Вышло, что я — суть Всевышнего,

вживлённая в материю.

Если открывшееся подытожить,

оно бы теперь точней прозвучало:

я — в мироздании с миссией

развить его до любви и вернуть Началу...

Взращивая всё и любя,

поддерживая свободу разбега,

Начало зовёт к себе — в себя.

Всё сначала становится подвижным,

затем — осмысленным, а после —

сопричастным и сопричисленным...

И всеединое эго, похоже,

рефлексирует тоже...

Сомнений не осталось.

Путь пройдя

от озабоченности

до рассредоточенности в любви,

самость

так ушла восвояси, что запредельное

оказалось внутренним:

обезличив, но лишь усилив связи,

эго стало абсолютно всем.

...Чувство не делится уже

на отцовское и сыновье:

и полнит мир, и возвращается любовью.

____________________

Для сохранения, копирования, пересылки

всех стихотворений на этой странице:

в формате WORD (.docx)

в формате PDF

На главную страницу