Ростислав Дижур. «Скрижаль». Книга 7. Вольфганг Гёте. Путь любви и творчества до встречи с Фридрихом Шиллером
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
Вольфганг Гёте. Путь любви и творчества до встречи с Фридрихом Шиллером.
В истории человечества Гёте — один из нескольких гениев, людей с разнообразными интересами, которые проявили свой многогранный талант на разных интеллектуальных поприщах.
Гёте известен как выдающийся поэт, романист и драматург. Своими литературными трудами, переведёнными на десятки языков мира, он оказал огромное влияние на развитие способностей сердец и умов своих читающих современников и их пытливых потомков. Многих из них его стихи и проза вдохновили на творчество.
Как пытливый учёный Гёте занимался наблюдениями, экспериментировал и публиковал работы по анатомии, ботанике и физике. В театральной жизни своего времени он участвовал как руководитель театра, режиссёр и актёр. Как высокопоставленный государственный муж Гёте своими решениями и влиянием способствовал оздоровлению политической, культурной и хозяйственной жизни герцогства Саксен-Веймар. Он замечательно рисовал. Важную роль в его жизни играла также музыка. И необычайно яркой, феноменальной особенностью этого человека была способность любить и выражать свою любовь.
*
В молодости Скрижаль прочёл роман Гёте «Страдания молодого Вертера» и трагедию «Фауст», но тогда это был другой человек, малоспособный к критическому осмыслению литературных текстов, да и в памяти у него почти ничего не осталось ни о мучительной любви Вертера, ни о сделке Фауста с дьяволом. Собирая книги, которые ему предстояло теперь прочесть, Скрижаль увидел, сколь огромно и разнообразно было литературное наследие Гёте, сколь внушительны по числу страниц книги с воспоминаниями и дневниковыми записями, а число сохранившихся писем Гёте и вовсе составляло около полтора десятка тысяч. Скрижаль понимал, что для знакомства с таким объёмом разнообразного материала ему потребуется гораздо больше времени, чем он поначалу думал, но с другой стороны, он осознал и то, что сможет хорошо понять личность этого гениального человека и выбрать для чтения лучшие из его произведений.
*
Прадед матери Вольфганга Гёте, Иоганн Вольфганг Текстор, в 1673 году стал профессором права в Гейдельбергском университете, затем — деканом этого университета и судьёй в местном суде. После разрушения Гейдельберга во время войны за Пфальцское наследство он принял должности главного синдика Франкфурта-на-Майне и юридического советника магистрата. Он был автором многих трудов, в частности — учебника по международному праву. Его внук, Иоганн Вольфганг Текстор, доктор права, в 1727 году был избран в городской совет Франкфурта, затем стал судьёй. Несколько раз, в результате выборов, он становился главой муниципалитета — бургомистром, а в 1747 году получил титул императорского тайного советника и должность бургомистра пожизненно. Мать Вольфганга Гёте, Катарина Элизабет Текстор, была старшей из его детей.
Значительное состояние родителей, которое унаследовал Иоганн Каспар Гёте, позволило ему и его семье безбедно жить на проценты от этого капитала. В его браке с Катариной Элизабет Текстор родились шесть детей. Из них младенчество пережили только двое: Вольфганг, их первый ребёнок, и Корнелия, которая родилась годом позже него. О своём детстве, отрочестве и молодости вплоть до отъезда в 1775 году из родного города Вольфганг Гёте очень подробно рассказал в книге «Из моей жизни. Поэзия и правда».
*
Отец Вольфганга Гёте, хорошо образованный человек, знавший иностранные языки, был первым учителем своих детей. В возрасте 6–7 лет Вольфганг посещал частную школу, а затем, — тоже в течение очень короткого времени, — публичную начальную школу. Отец был недоволен существовавшим там уровнем преподавания, — и школьное образование Вольфганга на этом закончилось. Отец продолжал учить своих детей самостоятельно, а начиная с 1756 года приглашал для сына и дочери преподавателей на дом. Денег на это он не жалел. В числе общеобразовательных предметов были уроки музыки и рисования.
В книге «Поэзия и правда» Гёте рассказал и о том, как с самых ранних лет он испытывал непреодолимое желание исследовать природу. То, что дети в своём любопытстве проявляют жестокость, не следует ставить им в вину, заметил он и продолжил: «IV Помню, как в детстве я разрывал цветы, чтобы посмотреть, как лепестки прикрепляются к чашечке, или ощипывал птиц, чтобы увидеть, как перья вставлены в крылья».
На уроках по разным предметам, которые частные учителя давали Вольфгангу и Корнелии Гёте, вместе с ними занимались и соседские мальчики. Многие из этих занятий, включая уроки Закона Божия, им изрядно поднадоели, а увлечены они были, — причём с неуёмной страстью, — сочинительством стихов. Ребята собирались по воскресным дням, и каждый из них читал свои стихи. Но лично его, как заметил Гёте, стихотворчество захватило ещё раньше этой коллективной мальчишеской мании. Он сочинял также сказки и рассказывал их друзьям. Вместе с сестрой он стал давать кукольные представления для своих сверстников и малышей, которых на эти спектакли в их дом приводили няни. Эта детская забава развивала его изобретательность и воображение, пишет Гёте. Вместе с одним из слуг, бывшим портным, он стал создавать реквизит уже не для кукольных спектаклей, а для пьес и трагедий, которые их маленькая детская труппа принялась разыгрывать для сверстников.
*
Третья Силезская война, она же Семилетняя война, которая началась по сути в Северной Америке и продолжилась в Европе, докатилась и до Франкфурта-на-Майне. Этот вольный имперский город формально должен был подчиняться императору Священной Римской империи, и поэтому он фактически находился на стороне Австрии и её союзников: Франции, Российской империи и других стран, воевавших против Пруссии, Великобритании и их союзников. 2 января 1759 года французские войска вошли во Франкфурт-на-Майне.
Горожане вынуждены были разместить французских солдат в своих квартирах. Семья Иоганна Каспара Гёте жила в большом четырёхэтажном доме, доставшемся ему в наследство от матери. Именно здесь поселился Франсуа де Теас де Торанк, который был назначен комендантом города. Отец семейства желал победу Пруссии в этой войне, и он тяжело переживал оккупацию Франкфурта французами. К тому же ему пришлось терпеть в своём доме не только коменданта, но и множество посетителей, которые приходили к этому графу по разным делам.
Франкфурт-на-Майне оставался важным стратегическим пунктом французской армии в Германии до самого конца войны, которая завершилась в феврале 1763 года Парижским договором.
С приходом французов, как пишет Гёте в той же книге «Поэзия и правда», дети и молодёжь получили много новых поводов для развлечений; их увлекали спектакли, военные парады, балы. От дедушки, бургомистра, Вольфганг получил бесплатный билет на посещение всех театральных представлений, и хотя он часто ничего не понимал из того, о чём говорили французские артисты на сцене, врождённая одарённость и здесь помогла ему. «III Моя страсть к французскому театру росла с каждым представлением, — продолжает своё повествование Гёте. — Я не пропускал ни одного вечера, хотя каждый раз, когда я садился за стол с семьёй после спектакля и часто доедал только остатки, мне постоянно приходилось выслушивать упрёки отца о том, что театр совершенно бесполезен и ни к чему хорошему не приведёт».
*
По воспоминаниям Гёте о том, что происходило в его детстве до окончания Семилетней войны, до февраля 1763 года, — то есть до того, когда ему исполнилось четырнадцать лет, — он вместе с сестрой продолжал увлечённо заниматься и рисованием, и музыкой, в — частности, игрой на клавесине. С присущей ему пытливостью исследователя он проделывал опыты с магнитом и с электричеством, наблюдал за работой художников и мастеровых людей. Гёте рассказал и о том, как побывал на фабрике, где изготавливали клеёнки, и о том, с каким восхищением он наблюдал за производственным процессом, и о том, что он затем не раз бывал на этой фабрике, где познакомился со всеми рабочими и помогал им, чем мог. Он брал уроки фехтования и верховой езды; вместе с сестрой он участвовал в работах на земельных участках отца, в сборе урожаев и в выжимке винограда. Мальчик при этом продолжал сочинять стихи. В числе тех ранних его сочинений были и оды, и большая поэма на библейские темы, и роман. Герои романа, — братья и сёстры, которые жили в разных концах света, — обменивались письмами на разных языках: на немецком, латыни, греческом, английском, французском, итальянском и на идиш. Отец мечтал, что Вольфганг станет юристом, и побуждал его к чтению учебников по гражданскому праву. К радости отца сын преуспел и в усвоении основ юриспруденции.
*
В книге «Поэзия и правда» Гёте подробно рассказал также о своей первой любви и связанных с ней глубоких переживаниях. Из текста следует, что знакомство с Гретхен, как звали девочку, произошло до коронации эрцгерцога Иосифа — будущего императора Иосифа II, а коронация состоялась во Франкфурте в апреле 1764 года; значит, Гёте было тогда самое большое четырнадцать лет. Гретхен, как заметил он, была на несколько лет старше него. Чтобы иметь возможность видеть Гретхен, он стал ходить в церковь, где любовался ей во время богослужения. Они подружились. «V ...В моей привязанности к ней мне открылся новый мир красоты и совершенства», — пишет Гёте. Компания друзей, в которую он тогда вошёл, собиралась в доме, где жила Гретхен. Она работала там то ли официанткой в трактире, то ли домработницей. Видеть её для влюблённого мальчика стало условием его существования. Гретхен выказывала к нему благосклонность, но не более того.
В канун коронации эрцгерцога Иосифа, продолжает Гёте, всех чужеземцев удалили из города, ворота закрыли, а евреев заперли в их квартале. Гретхен была приезжей, но влюблённый мальчик, будучи внуком губернатора, заранее позаботился о том, чтобы его ненаглядная присутствовала на торжествах. Гёте подробно рассказал о том, как проходил тот насыщенный событиями день, — подготовка к коронации, сама коронация и празднества после неё; он поведал и о том, как счастлив был, находясь с утра до поздней ночи рядом с любимой. «V ...Когда я довёл Гретхен до дверей её дома, она поцеловала меня в лоб. В первый и последний раз мне была оказана эта милость: увы, мне больше не суждено было её увидеть», — продолжил он.
На следующее утро к счастливому влюблённому пришёл представитель власти и стал его расспрашивать о друзьях. Оказалось, некоторые ребята из их общей с Гретхен компании занимались мошенничеством, — в частности, подделкой документов. Гретхен со своими родными уехала из Франкфурта. Узнав об этом, Гёте впал в такое отчаяние, что тяжело и надолго заболел. Когда он пребывал в этом духовном и физическом измождении, его наставник, — человек, который присматривал за ним во время болезни и которого Гёте любил, — сообщил ему, что Гретхен тоже допрашивали по делу о мошенничестве. Она была признана невиновной, и ей разрешили уехать из города. Наставник сообщил и другое: Гретхен, как свидетельствовала запись в протоколе её показаний, на вопрос о встречах с Вольфгангом ответила, что с удовольствием проводила с ним время, но относилась к нему, как к ребёнку, как к младшему брату. Сказанное Гретхен о нём как ребёнке глубоко уязвило Гёте. С тех пор он всеми силами старался забыть о ней, но это ему не удавалось. Ночами он рыдал, не мог спать, а днём не мог есть. Тем не менее мальчик взял себя в руки и решил не жертвовать своим здоровьем ради девушки, которая в нём видела малыша.
Чтобы выбраться из тяжёлого кризиса, Вольфганг Гёте решил серьёзно заняться каким-то делом. В этом ему помог сосед, — студент, увлечённый философией. Между ними случился спор. Гёте утверждал, что философия сама по себе никому не нужна, что всё сказанное мудрецами, содержится в религии и в поэзии. Студент же, напротив, доказывал, что философия является фундаментом, на котором религия и поэзия держатся. Гёте к тому времени был уже знаком с суждениями Сократа, Платона, Аристотеля, стоиков, но прочитанное не заинтересовало подростка. Общение со студентом-соседом побудило его к серьёзному изучению истории философии и к глубоким размышлениям.
Когда пришла весна, у Гёте появилось желание уходить из города в лес. Сначала он бродил по лесам и рощам со студентом, с которым подружился, а затем стал уединяться сам. Испытывая при этом тягу к рисованию, он принялся рисовать с натуры. Всё, что бросалось ему в глаза и радовало, он стремился запечатлеть на бумаге. Большую радость Гёте доставляло и стихотворчество, — воплощение в стихах тех чувств, которые он испытывал, и того, что он подмечал в природе. Гёте не стал отшельником. Вместе с сестрой он принимал участие во встречах их общих друзей, однако его влекла жажда знаний. Он занялся изучением истории античной литературы и чтением энциклопедий. Готовясь к учёбе в университете, он совершенствовал своё знание иностранных языков и в угоду отцу продолжал читать книги по юриспруденции. Юноша хотел учиться в Гёттингенском университете, который являлся одним из главных интеллектуальных центров эпохи Просвещения. В то время в Гёттингене преподавали известные профессора и доценты. Так, Христиан Готлиб Гейне, знаток классической филологии, был профессором риторики и поэзии; профессор Иоганн Давид Михаэлис стал широко известен как востоковед, богослов и знаток Священного Писания. Просматривая биографии этих мужей, Скрижаль уяснил, что Каролина Шеллинг, жена Фридриха Шеллинга, — умная, разносторонне образованная женщина, — была дочерью профессора Михаэлиса.
Вопреки желанию Вольфганга отправиться в Гёттинген, отец настоял на его учёбе в Лейпцигском университете. И в возрасте шестнадцати лет, в сентябре 1765 года, Вольфганг Гёте уехал из родного города в Лейпциг. Только его сестра знала, что подчинившись воле отца, он собирался изучать не юриспруденцию, а наследие античности.
*
Сняв в Лейпциге квартиру, Гёте отправился с рекомендательным письмом к надворному советнику Иоганну Готтлобу Бёме — профессору истории и права, который к тому времени уже дважды занимал должность ректора Лейпцигского университета. Гёте откровенно рассказал профессору о том, что именно намерен изучать в университете. При этом он с большим почтением отозвался о поэте и философе Геллерте, который читал здесь лекции по поэзии, риторике и морали. Бёме же конфликтовал с Геллертом, а сочинительство стихов считал абсолютно пустой тратой времени. Юноше пришлось выслушать строгую нотацию с критикой его намерений. Профессор сказал ему, что для изменения плана занятий необходимо согласие родителей и что лучший способ освоения наследия древности — это изучение юриспруденции. Бёме попросил гостя как можно быстрее сделать выбор, поскольку семестр должен был скоро начаться. Гёте согласился принять предложенный ему профессором план занятий, но выговорил себе право ходить также на лекции Геллерта по истории литературы.
Поначалу Гёте прилежно посещал все занятия. Однако довольно скоро он осознал, что учёба даёт ему слишком мало знаний. Ни на лекциях по философии, ни на лекциях по правоведению он не слышал ничего нового по сравнению с тем, что уже знал. А Геллерт, на лекции которого он возлагал много надежд, предостерегал студентов от занятий поэзий и требовал от них прозаических сочинений; стихи же Геллерт считал второстепенным довеском. Прозу Гёте он критиковал. Дошло до того, что юноша, потерявший веру в силу своих способностей, не решался сочинить даже несколько поэтических строчек. Он оказался в таком тяжёлом разладе с собой, что после долгой внутренней борьбы сжёг на кухонном очаге все свои привезённые из Франкфурта рукописи — стихи, прозу и все черновики. Дым от этой расправы наполнил весь дом и до смерти напугал хозяйку.
Интеллектуальной встряске Гёте способствовала его встреча в Лейпциге со своим земляком, юристом, Иоганном Георгом Шлоссером — высокообразованным, творческим человеком, который был на двадцать лет старше него. Шлоссер показал Гёте свои стихи и сочинения в прозе на разных языках. Их интересные беседы побудили Гёте к сочинению стихов на темы, которые они обсуждали. Это были стихи на немецком, французском, английском и итальянском языках. С тех пор, по словам Гёте, начался путь, с которого он уже не сворачивал: всё, что его радовало, мучило и занимало, он претворял в поэтические образы и находил в этом внутреннее успокоение. Семь лет спустя после этой встречи Шлоссер женился на Корнелии, сестре Вольфганга Гёте.
*
Над «Поэзией и правдой» Гёте работал начиная с 1809-го до 1831 года и издавал эти воспоминания частями. Текст разбит на двадцать книг, хотя по меркам XXI века «Поэзия и правда» — это один большой том. В седьмой книге Гёте рассказал о своих отношениях с Анной Катариной Шёнкопф. Он познакомился с ней вскоре после приезда в Лейпциг. Ему было тогда 16 лет, ей — 19. Гёте называет её и Аннета, и Анхен. Она была дочерью трактирщика, где Гёте столовался. Он пишет, что любил её, но из его рассказа следует, что это были нездоровые отношения: он срывал на своей любимой злость за все свои неприятности, включая неудачи своих поэтических опытов; его обуревали вспышки ревности по самым глупым поводам. Тягостными сценами он отравлял часы их встреч. Аннета любила его всем сердцем. Она долго терпела такие нападки и делала всё, чтобы угодить ему, но в конце концов её чувство охладело. Когда Гёте осознал, что теряет Аннету, он стал добиваться её внимания, старался радовать её, чем мог. Но было поздно.
Поэтическим свидетельством этих отношений, длившихся около двух лет, стали стихотворные и небольшие прозаические тексты со стихами о любви, о страсти. Девятнадцать из них, написанные Лейпциге в 1767 году, составили рукописную книгу с названием «Аннете». Они сохранились благодаря стараниям друга Гёте, Эрнста Вольфгануга Бериша, а изданы были только в 1896 году. Скрижаль занёс в свой архив подстрочники нескольких коротких стихотворений из этого цикла.
АННЕТЕ
В древности называли книги
в честь богов, в честь муз и друзей,
но никто — в честь любимой.
Почему же, скажи, Аннет,
ты, кто для меня божество, и муза,
и друг, и всё на свете,
мне книгу эту
имеем возлюбленной не назвать?
Я видела, как Дорис около Дамотена стояла.
Он нежно взял её за руку.
Они долго смотрели друг на друга
и оглядывались, не следят ли за ними родители.
И никого не увидев,
Быстро, достаточно быстро,
они сделали то, что делаем мы.
Скрижаль полюбопытствовал, кто такие Дорис и Дамотен, и узнал, что это имена пастушки и пастуха из «Пастушьей кантаты» Иоганна Себастьяна Баха. Автором текста этой кантаты был немецкий поэт Кристиан Фридрих Генричи, известный под псевдонимом Пикандер; бóльшую часть жизни он прожил в Лейпциге, и в 1725 году опубликовал здесь книгу своих стихов.
Короткое стихотворение «Крик», вошедшее в этот сборник, начинается с того, что поэт последовал за своей девушкой в лес и обнял её. «Я закричу!» — угрожающе сказала она. «Я убью того, кто нам помешает!» — возразил поэт. «Тише, любимый, чтобы тебя никто не услышал», — прошептала она.
Тем же временем учёбы Гёте в Лейпциге, 1767–1768 годами, датируется его первое сохранившееся драматическое произведение — одноактная пьеса «Причуды влюблённого». Осознав, что он приносил боль и страдания девушке, которую любил, и раскаявшись в этом, Гёте решил в наказание себе и в назидание другим изложить историю своих отношений с Аннетой. Действующие лица пьесы — две пары влюблённых, пастухи и пастушки. Главный герой здесь донимает свою любимую ревностью и затевает с ней споры по пустякам. Скрижаль нашёл текст этой пьесы на немецком языке и стал вникать в суть разговоров её героев, но подумав, решил поберечь своё время.
*
Гёте проучился в Лейпциге три года. От отца он регулярно получал довольно большие суммы денег и мог тратить их по своему усмотрению. В «Поэзии и правде» он рассказал о том, что занялся гравированием и что познакомился с Адамом Фридрихом Эзером — директором Лейпцигской академии живописи, у которого стал брать частные уроки рисования. Он отправился на несколько дней в Дрезден с целью побывать в художественной галерее. В залах этой галереи на него произвели колоссальное впечатление произведения искусства древних мастеров.
В Лейпциге Гёте перестал ходить в церковь. О том, что он углубил в университете свои знания по юриспруденции или по меньшей мере продолжил посещать занятия, он не обмолвился. Гёте поведал только, что пренебрегал целями, к достижению которых побуждал его отец. Однако впечатления, полученные в Лейпциге, как заметил он, и приливы вдохновения, пережитые в эти три года, положили основу тому, что радовало его на протяжении всех последующих лет.
*
Незадолго до окончания учёбы Гёте тяжело заболел, и в начале сентября 1768 года он вернулся домой, во Франкфурт. Окончательно он выздоровел только в начале следующего года. Здесь, дома, он завершил одноактную комедию «Совиновники», над которой начал работать ещё в Лейпциге. В последующие годы Гёте переделал её. Восемь лет спустя эта пьеса была поставлена на сцене, и он сыграл в ней одну из ролей. Подумав, Скрижаль отложил на время чтение пьесы.
Тогда же, в 1769 году, Гёте издал анонимно первую свою книгу — небольшой сборник из двадцати стихотворений под названием «Новые песни». Это были стихи, написанные в Лейпциге, главным образом о любви в разных её проявлениях. Скрижаль занёс в свой архив подстрочники некоторых из них.
В довольно сумбурном стихотворении «Истинное удовольствие» одни строчки уверяют, что любовь нельзя купить за золото, другие — что стать добродетельным можно только отдав своё сердце. А строчками о любви счастливый автор выразил своё наслаждение тем, что его девушка предлагает ему откушенное ей яблоко, протягивает ему стакан, из которого она отпила, и показывает ему свою грудь. Про грудь он упомянул ещё раз:
Благоговение бросает меня к её ногам,
страсть — к её груди.
Следующее стихотворение в этом сборнике — «Ночь», известное также под названием «Прекрасная ночь», — начинается с того, что автор, покидая хижину, где живёт его любимая, идёт через тёмный лес. Лунный свет пробивается сквозь листья деревьев. Наслаждаясь прохладой этой чудной летней ночи и чувствуя себя счастливым, он всё же мечтает о бóльшем:
И все же я отдал бы вам, небеса,
тысячу таких ночей,
если б девушка моя мне подарила одну.
В стихотворении «Бабочка» герой испустил последнее дыхание, после чего в образе бабочки полетел к любимым местам, где подслушал разговор влюблённой пары и почувствовал себя таким же счастливым, как прежде. «Свадебная песня» с посвящением «Моему другу» — это стихотворение о первой брачной ночи, которое завершают строчки:
Амур быстро помогает тебе её раздеть,
и он далеко не так быстр, как ты.
Затем он озорно и скромно
накрепко зажмуривает глаза.
В стихотворении «Непостоянство» автор уверяет юношу, которого покинула девушка, что не нужно печалиться, потому что он будет целовать грудь другой девушки с таким же наслаждением, как грудь первой. А в стихотворении «Любовь против воли» автор назвал себя рабом любви и глупцом; он и хотел бы избавиться от этой боли, но она сидит слишком глубоко в сердце. Одно из последних стихотворений сборника, «Счастье любви», заканчивается строчкой: «Я люблю, навеки люблю её!».
*
В Страсбурге Гёте, по его словам, посвящал юридическим наукам ровно столько времени, сколько нужно было для сносной защиты диссертации; юриспруденция не входила в круг его интересов. Его привлекала химия и медицина. И с начала второго семестра он стал посещать лекции по химии, по анатомии и по акушерству. Анатомия приучила его переносить самые отвратительные зрелища, удовлетворяя при этом его жажду знаний, пишет Гёте в «Поэзии и правде». Он стал брать уроки танцев. Хождениями по ночам он переборол в себе страх темноты и кладбищ. Чтобы преодолеть страх высоты, он поднимался на самый верх соборной башни и подолгу стоял на маленькой открытой площадке, где не за что было ухватиться и откуда открывался вид на необозримые просторы земли.
Осенью 1770 года Гёте познакомился с Иоганном Готфридом Гердером, который приехал в Страсбург для лечения глаз. Гердер — богослов, философ, литературный критик, поэт и писатель — был на пять старше Гёте, но к тому времени он уже стал известен как талантливый автор. В поездках по Европе Гердер встречался с именитыми литераторами. Так, в Париже он познакомился с Дени Дидро и с Д'Аламбером; в Гамбурге он общался с Лессингом и другими немецкими писателями и поэтами. Гёте навещал Гердера в Страсбурге по утрам и вечерам, а иногда проводил с ним весь день, узнавая от него о том, что происходило и происходит в литературном мире, и не только в Германии. Это общение, по словам Гёте, оказало на него огромное влияние ещё и потому, что поэзия открылась для него с другой, неведомой ему прежде стороны, наполнилась иным, важным смыслом.
В это же время Гёте влюбился. Вместе с друзьями-студентами он нередко путешествовал по окрестностям Страсбурга. И в одной из таких поездок он познакомился с Фридерикой Брион, дочерью пастора. В «Поэзии и правде» Гёте очень подробно рассказал о том, как произошла эта встреча и какое необычайное впечатление произвела на него Фридерика. Семья пастора жила в Сессенгейме, небольшом поселении, которое находится примерно в сорока километрах от Страсбурга, — «в шести часах езды», как заметил Гёте в десятой книге этих воспоминаний. В течение последующих месяцев он много раз приезжал к Фридерике. Уже в одном из первых его возвращений в Сессенгейм они в уединении обнялись и признались друг другу в любви.
*
Полюбив, Гёте испытал давно не приходившее к нему вдохновение. Некоторые из сочинённых стихов он положил на музыку с использованием известных мотивов. «XI Они могли бы составить хороший томик, — заметил Гёте об этих стихах. — Из них сохранились лишь немногие, и их нетрудно найти среди других моих работ».
Эти стихи, написанные Гёте во время отношений с Фридерикой, составили цикл, известный под названием «Сессенгеймские песни». Поскольку при жизни Гёте они не были опубликованы, авторство части из них осталось неопределённым. Cлучилось так, что год спустя после отъезда Гёте из Страсбурга Якоб Ленц, его знакомый, влюбился не в кого-нибудь, а именно в Фридерику Брион. Ленц тоже сочинял стихи и видимо был талантливым человеком, потому что спор о том, какие строчки, включённые в «Сессенгеймские песни», написаны им, а какие Гёте, так и остался до конца не решённым. Тем не менее авторство некоторых из этих стихов достоверно известно, потому что Гёте включил их в собрание своих сочинений. «Майская песня» — одно из них. Оно положено на музыку несколькими композиторами. В этом романтическом стихотворении влюблённый молодой человек ищет свою ненаглядную. «Где ты, милая?» — спрашивает он и продолжает её искать. Он не нашёл её дома и отправился к реке, где она первый раз поцеловала его, когда они лежали в траве. И вот он увидел кого-то. Стихотворение заканчивается строчкой: «Не она ли?».
Так же как стихотворения из цикла «Аннете» и стихотворения, вошедшие в книгу «Новые песни», стихи «Сессенгеймских песен» тоже рифмованные. Скрижаль сожалел, что не мог вполне оценить посыл и звучание ни тех, ни этих стихов, но даже подстрочный перевод говорил ему о поэтической окрылённости молодого автора. А стихотворение «Свидание и прощание» запечатлело острую боль Гёте от расставания с любимой и его несказанную радость оттого что любовь случилась и остаётся с ним. Скрижаль занёс в свой архив последние строчки:
Но с утренним солнцем, увы
прощание сжимает моё сердце.
Какое блаженство в твоих поцелуях!
Какая боль в твоих глазах!
Я ушёл, ты стояла, опустив свой взгляд,
и смотрела мне вслед со слезами на глазах.
И всё же, какое счастье быть любимым!
И любить, о боги, какое счастье!
Об этом прощании с Фридерикой, а также о разброде своих чувств и мыслей накануне отъезда из Страсбурга Гёте рассказал в конце одиннадцатой книги «Поэзии и правды». Он не был готов к супружеству. «XII Гретхен у меня отняли, Аннета бросила меня; теперь я впервые почувствовал себя виновным; я глубоко ранил прекраснейшее сердце...» — с грустью вспоминал Гёте.
Фридерика Брион на пылкие чувства к ней Якоба Ленца не ответила взаимностью. Она оставалась незамужней до самой смерти. А Ленц закончил свою короткую жизнь в России, в Москве, где однажды утром был найден на улице мёртвым.
*
14 октября Гёте устроил день Шекспира, который отпраздновал дома, очевидно в кругу друзей и любителей театра. В тот день он произнёс речь, известную под названием «Ко дню Шекспира». Согласно её сохранившемуся тексту, Гёте, в частности, сказал о том, насколько потрясло его творчество Шекспира ещё во время учёбы в Лейпциге:
Видимо несколько недель спустя Гёте, безусловно под влиянием драматургии Шекспира, засел за сочинение пьесы, которая помалу складывалась в его уме ещё в Страсбурге. Он назвал её «Гёц фон Берлихинген с железной рукой». В письме Иоганну Даниэлю Зальцману от 28 ноября того же 1771 года он сообщил, что полностью поглощён этим начинанием. «Я инсценирую историю одного из самых благородных немцев...» — добавил Гёте. Согласно сказанному им в «Поэзии и правде», он завершил работу над этой рукописью всего за шесть недель.
Гёц фон Берлихинген, имперский рыцарь, известный как Гёц Железная Рука, родился около 1480 года. Он прожил больше восьмидесяти лет, из которых на протяжении почти полувека, с перерывами, принимал активное участие во многих военных кампаниях в Германии. Ещё в молодом возрасте осколки снаряда раздробили ему правую руку. Её пришлось ампутировать, после чего Гёц поставил себе железный протез. Историю его жизни, изложенную в автобиографии, Гёте взял за основу событий, которые он изложил в своей пьесе, но многое додумал.
Скрижаль прочёл драму с интересом. Больше всего его впечатлил факт, что автором этого произведения с хорошо закрученной интригой был 22-летний молодой человек; это безусловно свидетельствовало о гениальности Гёте. Тем не менее в целом сюжетная канва этой истории показалась Скрижалю несколько наивной. Драма заканчивается смертями: главный злодей отравлен; его жена-отравительница казнена; её любовник, который подлил её мужу яд в чашу, выбросился из окна из-за угрызений совести; оруженосец Гёца, безмерно преданный ему, а также его соратник — одноногий рыцарь — погибли в бою. И сам главный герой, рыцарь Гёц, скончался от ран в тюрьме. Умирая в присутствии жены, он поскорбел, что оставляет её в развращённом мире, где скоро будут править негодяи. Последними в его прощании и в драме были слова: «Свобода! Свобода!».
Гёте, по его словам, не собирался печатать пьесу, — он хотел её переработать. Однако Иоганн Мерк, его старший друг, прочитав рукопись, уговорил Гёте сделать это. Мерк был соредактором, вместе со Шлоссером, литературного журнала «Франкфуртские научные известия», и он использовал свои связи для публикации. Гёте однако пришлось издать книгу за свой счёт. В 1773 году она вышла из печати без указания имени автора. Пьеса вызвала у читателей большой интерес. В Германии появились её перепечатки, сделанные без ведома Гёте. Авторитетный немецкий журнал «Немецкий Меркурий» опубликовал две положительные рецензии на пьесу, причём одной из них была рецензия издателя этого журнала, выдающегося поэта и прозаика Кристофа Мартина Виланда. Имя автора пьесы очень скоро стало известным. Именитый поэт и критик Генрих Вильгельм фон Герстенберг в письме Вольфгангу Гёте назвал его немецким Шекспиром. В апреле 1774 года в Берлине состоялась премьера этой драмы. Но прежде чем к Гёте пришла слава, в его личной и творческой жизни случилось много событий.
*
К своему удивлению Гёте встретил в Вецларе молодых энергичных, творческих людей. Один из них, Фридрих Готтер, увлёк его своими планами, побудил к написанию некоторых работ и попросил несколько стихотворений для «Альманаха муз», — Готтер был соредактором этого литературного журнала. Скрижаль обратил внимание на совпадение фамилии «Готтер» с девичьей фамилией Паулины — второй жены Фридриха Шеллинга. Совпадение оказалось неслучайным. Пройдёт время — и Фридрих Готтер женится на девушке по имени Луиза, которая станет лучшей подругой Каролины, первой жены Шеллинга, а Паулина, младшая из дочерей четы Готтер, станет второй женой Шеллинга.
В Вецларе Гёте влюбился. Девятнадцатилетняя девушка Шарлотта Буфф была невестой одного из его новых знакомых. Её называли Лоттой. Её мать умерла, и на её попечении остались младшие братья и сёстры. Гёте в «Поэзии и правде» имя жениха не упомянул, но это был юрист Иоганн Кестнер. Всё дневное время Кестнер занимался служебными делами, и чтобы его невеста не скучала, он побуждал её развлекаться вместе с подругами и друзьями. Гёте проводил с Шарлоттой много времени и всё больше чувствовал острую необходимость постоянно находится рядом с ней. Кестнер порой присоединялся к ним. Гёте понял, что ему необходимо порвать с этой привязанностью. Сказав далее, что совесть его при расставании с Шарлоттой была чище, чем при расставании с Фридерикой, он добавил: «XII Эти отношения тоже стали более страстными, чем следовало с моей стороны из-за потакания своим желаниям...».
И в сентябре того же 1772 года Гёте, не попрощавшись с Шарлоттой и её женихом лицом к лицу, но оставив им короткие, очень эмоциональные письма, ушёл из Вецлара. В письме Кестнеру от 10 сентября он, в частности, признался: «Если бы я остался с вами ещё на минуту, я бы не выдержал». Письмо Лотте от 10 сентября заканчивалось словами: «Теперь я один и могу плакать, я оставляю вас счастливыми. [...] Я не могу больше». В письме Лотте, датированном следующим днём, Гёте попрощался с ней: «...Через четверть часа я ухожу. [...] Ведь вы знаете всё, знаете, как я счастлив был эти дни. И я ухожу к самым дорогим и лучшим людям, но почему от вас? [...] Прощайте, тысячу раз прощайте!».
*
Из Вецлара Гёте не поехал прямо домой, а отправился в Кобленц, где жила Мария Софи Ла Рош — писательница и хозяйка литературного салона, в доме которой собирались известные поэты и писатели Германии. Покидая Вецлар, Гёте отослал свой багаж во Франкфурт, а в Кобленц пошёл пешком, — пошёл вдоль реки Лан. По его словам, близость живой, тихой природы оказалась для его душевного состояния благотворной. Дойдя через несколько дней до города Эмса, он оставшуюся часть пути проплыл на лодке. Скрижаль полюбопытствовал и узнал, что расстояние от Вецлара до Эмса вдоль реки Лан составляет около ста километров.
Гёте был уже знаком с Софи Ла Рош. Скорее всего первый раз они встретились весной того же 1772 года в Дармштадте в кругу интеллектуалов и пишущих людей, который стал известен как «Дармштадтский кружок», и как «Содружество святых», и как «Кружок сентименталистов». В доме семьи Ла Рош гостя приняли очень радушно. Вскоре к хозяйке приехали ещё несколько гостей, включая Мерка со своей семьёй. Гёте пробыл здесь около недели. За это время он успел влюбиться в шестнадцатилетнюю Максимилиану — старшую из дочерей супругов Ла Рош; родные и близкие называли её Макс. «XIII Это очень приятное чувство, когда в нас начинает пробуждаться новая страсть, при том что старая не полностью ещё угасла, — заметил Гёте в «Поэзии и правде». — Так при заходе солнца приятно наблюдать за восходом луны на противоположном краю неба и наслаждаться двойным сиянием двух небесных тел». Гёте бродил с Максимилианой по окресностям обоих берегов Рейна; они переправлялись на пароме через реку, поднимались на вершину крепости Эренбрайтштайн. О том, с каким чувством он уезжал из дома Ла Рош и как попрощался с Максимилианой, Гёте в своих воспоминаниях не рассказал, но его письма, датированные последними месяцами того года, а также отправленные в следующем году, свидетельствуют о крайне болезненной, не отпускавшей его привязанности к Лотте, — к Шарлотте Буфф.
После возвращения из Кобленца во Франкфурт в конце сентября 1772 года Гёте вёл активную переписку с Иоганном Кестнером, — женихом, а затем и мужем Шарлотты Буфф. Скрижаль посчитал, сколько из этих сохранившихся писем Гёте отправил Кестнеру в ближайшие месяцы. В сентябре — 2 письма, в октябре — 5, в ноябре — 6, в декабре — 6; в 1773 году — 32. В этих письмах Гёте обращается к нему со словами «дорогой Кестнер»; порой он выражает свою любовь к Кестнеру, порой заканчивает письмо словами «Любите меня» или так: «Любите меня, как я люблю вас». Лотту он в этих письмах часто называет ангелом и передаёт ей приветы.
Чем больше Скрижаль знакомился с этой перепиской, тем больше он поражался не столько искренности молодого влюблённого человека в излиянии своих чувств жениху своей зазнобы, сколько пониманию и сáмому дружескому отношению Кестнера к этому безнадёжно влюблённому парню. Содержание писем Гёте вызвало у Скрижаля гораздо больший интерес, чем интрига в пьесе «Гёц фон Берлихинген».
Письмо Гёте Кестнеру от 25 сентября 1772 года заканчивалось словами: «...Я не увижу Лотту, пока не смогу признаться ей, что я влюблён, по-настоящему, всерьёз влюблён. [...] Лучше бы я не писал вам и оставил своё воображение в покое, но вот висит её силуэт, и это хуже всего. Прощайте». Скрижаль понял эти слова так, что Гёте пообещал увидеть Лотту лишь тогда, когда всерьёз влюбится в другую женщину.
«Я думал о Лотте больше, чем она обо мне за те четверть года, — пишет Гёте Кестнеру месяц спустя, 21 октября. — Но я надеюсь, что со временем избавлюсь от этой муки». Письмо, датируемое началом следующего месяца, заканчивается словами: «Передайте Лотте тысячу приветствий. Как вы счастливы!». Письмо Кестнеру от 14 ноября начинается словами: «Сегодня я получил ваше прекрасное, трогательное письмо, и я просто обязан сказать вам, как я рад и как сильно я вас люблю».
В письме от 15 декабря 1772 года Гёте сообщил Кестнеру, что накануне вечером целый час мысленно разговаривал с ним и с Лоттой, после чего настоятельно попросил Кестнера прислать ему гребень Лотты. Гёте объяснил просьбу тем, что такие чувственные существа, каким является он, нуждаются в осязаемых знаках, посредством которых нисходят благословения благодати. В этом письме он попросил также Кестнера прислать ему большой силуэт Лотты. Кестнер выполнил обе просьбы. В очень большом письме, датированном рождественской ночью, 25 декабря, Гёте поблагодарил Кестнера за чудесный портрет и порассуждал об особенностях полученного гребня. Через две недели, в письме от 8 января, Гёте сообщил Кестнеру, что прошлой ночью ему приснилась Лотта. «А как жить рядом с ангелом?» — спросил он.
4 апреля 1773 года Иоганн Кестнер и Шарлотта Буфф поженились. Кестнер получил в Ганновере государственную должность, и после свадьбы они собирались уехать из Вецлара. Перед их бракосочетанием Гёте настоял на том, что именно он закажет для них обручальные кольца. И он сделал это, но в одном из мартовских писем прямо сообщил Кестнеру, что не приедет на торжество, так как не хочет их видеть, и что в день их свадьбы он снимет силуэт Лотты со стены. «Вы ведь не приедете во Франкфурт, правда? — спросил Гёте в этом же письме. — Меня это вполне устраивает; если бы вы приехали, я бы уехал. Так что отправляйтесь в Ганновер и адью».
Уйти от Лотты. Я до сих пор не понимаю, как это было возможно. [...] Мы говорили о том, каково там, над облаками, я этого не знаю, но точно знаю, что наш Господь Бог, должно быть, очень хладнокровный человек, раз оставил вам Лотту. Если я умру и мне будет что сказать там, наверху, я действительно заберу её у вас. Так что молитесь хорошо за мою жизнь и здоровье, за икры и живот и т. д., и если я умру, примирите мою душу слезами, жертвами и тому подобным, иначе дела у Кестнера пойдут плохо.
Письмо, которое Гёте отправил мужу Лотты в мае 1773 года, написано в дружеском тоне:
Как поживает ваш ангел? У меня с ней большие дела. Её силуэт прикреплён к стене булавками, а я обычно теряю все булавки, и когда мне нужна булавка, чтобы одеться, я чаще всего одалживаю её у Лотты и всегда сначала спрашиваю разрешения. [...] На этом пока всё, дорогой Кестнер. Лотта знает, как сильно я её люблю. Прощайте.
Большое письмо Кестнеру от 15 сентября Гёте начал словами о том, что он спешит ответить и надеется, что его мысли дойдут даже до Лотты, которую он любит. Гёте рассказал о своём недавнем сне, где целовал ей руку. «...Я до сих пор живу в мире снов», — заключил он. Упомянув в одной из фраз «моя Лотта», Гёте чуть дальше пояснил Кестнеру, что не оговорился: «Моя Лотта! Я написал это обдуманно. Всё же в некотором смысле она моя. В этом я похож на других честных людей; я робок — за исключением этого момента». Он сообщил также, что в «Альманахе муз» появилось его стихотворение, связанное с чувствами к Лотте, и рассказал, что сейчас работает над романом.
Изредка Гёте слал короткие письма и Лотте. Сентябрьское 1773 года было обращённым к ней стихотворением. Оно заканчивалось строчкой: «Но ты не видишь мою любовь». А в следующем адресованном Лотте письме, от 31 октября, Гёте сообщил об отправке ей ткани, чтобы она пошила себе халат. Интересно, что двумя месяцами раньше, в конце августа, этот любвеобильный молодой человек закончил письмо Софи Ла Рош словами о её дочери, Максимилиане: «Я не могу отпустить вашу Макс, пока живу, и я всегда буду иметь право любить её».
*
В том же 1773 году Гёте сочинил ряд пьес в стихах. По большей части их объединяло высмеивание религиозных институтов и ограниченности большинства людей, обывателей. При этом в драме «Прометей» с её главным мотивом богоборчества Гёте выразил веру в колоссальные возможности человека. Прометей здесь утверждает, что у жизни нет конца, что человек вечен, что дух, вроде бы тысячекратно разделённый в разумных существах, по сути един.
Сюжет фарса «Масленичное представление отца Брея» построен на приставаниях сексуально озабоченного и жадного священника к девушке. В конце пьесы прозвучало назидание:
Девственницы, никогда не позволяйте себя целовать
священникам, которые ничего другого не хотят знать...
В шутливой пьесе «Сатир, или Обоготворённый леший» Гёте, в частности, поиронизировал над призывом Жан-Жака Руссо возвращаться к естественному, первобытному образу жизни. Однако тексты всех этих пьес, а также содержание стихотворного фарса «Ярмарка в Плундерсвейлерне» Скрижаль нашёл довольно наивными с упрощённо и поверхностно переданными замыслами. Якобы комичные сцены тоже недотягивали в них до смешных; все эти пьесы казались несопоставимо слабее драмы «Гёц фон Берлихинген».
Сатиру «Боги, герои и Виланд», также написанной в 1773 году, Гёте, по его словам в «Поэзии и правде», сочинил в послеобеденное время за один присест за бутылкой хорошего бургундского вина. Герой пьесы, Виланд, отправляется во сне в подземный мир, где выслушивает критику своих произведений и вступает в спор с греческими богами и героями. На один из упрёков он ответил, что религия его народа требует поклоняться только её истине, только её добру и красоте, — никаким другим. А Эврипид пояснил всем участникам этой дискуссии, что Виланд принадлежит к секте, которая пытается убедить всех немощных и ущербных людей, что после смерти они станут умнее и здоровее.
В январе 1774 года Максимилиана фон Рош тоже вышла замуж. Ей было 17 лет, её супругу Пьетро Антонио Брентано, овдовевшему итальянскому купцу, — 39. Он жил во Франкфурте, и Максимилиана стала хозяйкой его дома. Гёте порой видел её. «Макс по-прежнему остаётся ангелом, который своими простыми и ценными качествами привлекает к себе все сердца; и чувство, которое я испытываю к ней и которое никогда не станет поводом для ревности её мужа, теперь делает мою жизнь счастливой», — уверил он Бетти Якоби в февральском письме. «Я редко вижу дорогую Макс, но когда она появляется, это всегда как явление с небес», — сообщил он в июне того же 1774 года Софи Ла Рош, матери Максимилианы.
А чуть раньше, 1 мая, другой его ангел, Шарлотта Кестнер, родила своего первенца. Это был мальчик. В письме Иоганну Кестнеру от 11 мая Гёте высказал пожелание, чтобы ребёнку дали имя Вольфганг. «...Я хочу, чтобы он носил это имя, потому что оно моё», — прямо заявил Гёте. Объяснение этого притязания, — weil er mein ist, — можно было, если Скрижаль не ошибался, прочитать как «потому что он мой», но вряд ли дерзость Гёте простиралась столь далеко. Он выразил пожелание стать крёстным отцом всех детей Кестнеров и заключил: «Прощайте, люди, которых я так люблю». Родители дали ребёнку имя Георг.
В письме Софи Ла Рош от 16 июня, Гёте высказался о себе как страдальце от любви к Максимилиане: «Поверьте мне, что жертва, которую я приношу, чтобы больше не видеть вашу Макс, весомей, чем такое усердие самого пылкого влюблённого...». Однако в этот же день он послал письмо и Шарлотте, в котором сообщил, что накануне вечером разговаривал с ней, прохаживаясь по комнате от стены к стене. «Неужели я никогда, никогда больше не смогу держать тебя за руку, Лотта?» — спросил он. После слов «привет и поцелуи папе Кестнеру» и просьб к Кестнеру и Лотте ответить ему, Гёте закончил письмо интригующе: «Прощай, дорогая Лотта; скоро я пришлю вам друга, очень похожего на меня, и надеюсь, вы его хорошо примете. Его зовут Вертер, и он есть и был... — но пусть он сам вам объяснит».
Именно в эти дни, в середине июня, Гёте отправил в типографию роман под названием «Страдания молодого Вертера». Однако несколько раньше этого нашумевшего романа вышла из печати его драма «Клавиго» — первая книга, которую он издал под своим именем.
*
В основу сюжета трагедии «Клавиго» Гёте положил реальную историю из жизни французского драматурга Пьера Бомарше: в 1764 году Бомарше отправился из Парижа в Мадрид, чтобы помочь своей сестре, которую обманул её жених. Использовав мемуары Бомарше с рассказом об этой поездке и не изменив ни его имени, ни имени жениха, которого звали Клавиго, Гёте драматизировал эту историю: он умертвил двух из трёх главных её героев. Сделать из неё театральное представление, по словам Гёте, его побудил Шекспир, — «наш праотец Шекспир», как выразился он в «Поэзии и правде».
Скрижаль понимал, что эта сентиментальная пьеса с раздутыми в ней страстями и выспренными речами героев читалась современниками Гёте иначе, чем прочёл её он. Рассказанные в ней события, очевидно, трогали неискушённые сердца. Уже в августе 1774 года драма «Клавиго» была поставлена на сцене в Гамбурге, а затем и в Аугсбурге, и в Вене, и в Берлине.
Клавиго, способный и амбициозный молодой человек, приехавший из Канарских островов в Мадрид, познакомился с сестрой Бомарше, — в драме её зовут Мари; они полюбили друг друга, и Клавиго пообещал жениться на ней. Мари ждала исполнения этого обещания шесть лет, однако жених, заняв высокий пост при дворе, — став архивариусом короля, — бросил её. Приехавший из Франции Бомарше пригрозил Клавиго, что опозорит его. Клавиго испытывает мучения совести; он добивается согласия Мари возобновить их отношения, но ещё раз обманывает её. В четвёртом акте этой мелодрамы Мари после очередного обморока, вызванного очередным тяжёлым для неё известием, умирает. И Бомраше над гробом сестры в пятом акте закалывает Клавиго, который успевает попросить у него прощения, падает на гроб, целует руку покойницы и со словами «Ты моя!» умирает.
«Страдания молодого Вертера» — это роман в письмах, в которых герой повествования, Вертер, рассказывает близкому другу, Вильгельму, о событиях в своей жизни. Сюжет романа на первый взгляд довольно прост: герой — хорошо образованный, сентиментальный, мечтательный и впечатлительный человек, — влюбился в девушку, которая была уже помолвлена. Его чувство перерастает в такую сильную привязанность, что жизнь без любимой для него теряет смысл. Девушка выходит замуж. Тем не менее страсть Вертера диктует ему своё. В качестве друга молодожёнов он продолжает приходить в их дом. Осознав, что он не в силах порвать с этой зависимостью и желая покончить с нестерпимой мукой, Вертер застрелился.
Скрижаль понимал, чем этот роман так тронул читающих людей. Гёте проникновенно рассказал о глубоких чувствах героя и передал богатую палитру оттенков этих чувств. Трогательность этой истории придаёт то, что Гёте сумел также передать одушевлённость и ранимость природы, в лоне которой живут — радуются и страдают — его герои. Впечатление от романа во многом усиливается тем, что интимное повествование Вертера адресуется, кажется, не его другу, а читателю — одному и единственному свидетелю того, что происходит в жизни героя и в его душе. Трудно поверить, что книга написана молодым человеком, которому не исполнилось и 25 лет; она читается как произведение зрелого автора. Скрижаль нашёл её гораздо сильнее драмы «Гёц фон Берлихинген», и ясно было — почему: Гёте в этом романе рассказал по сути о своих чувствах, о том, что лично пережил.
Вертер попытался одолеть свою страсть: он уехал из города и прослужил несколько месяцев на государственной службе. Однако он уволился и будучи не в силах сопротивляться притяжению Лотты, вернулся к ней: он стал по-прежнему чуть ли не каждый день бывать в доме, где она жила с Альбертом. В откровениях Вертера есть слова о том, что Лотта была бы с ним счастливей, чем со своим мужем, и он объясняет другу — почему; ему непонятно, как вообще кто-нибудь, кроме него, может любить Лотту, и он признаётся другу, что порой в мечтах у него против воли возникает мысль: а что если бы Альберт умер? Вертер то и дело дописывает своё большое прощальное письмо Лотте, в котором рассуждает о смерти и сообщает, что один из них троих должен уйти. Он также уверяет Лотту, что она принадлежит ему навеки, Альберт же является её мужем лишь в этом мире. А другу Вертер пишет, что жизнь одного человека почти ничего не значит и что он больше не в силах терпеть эту боль. В конце романа Гёте подробно рассказал о последнем дне своего героя, покончившего с собой.
*
Историю с самоубийством от безнадёжной любви Гёте тоже не выдумал. В круг его друзей и знакомых в Вецларе входил молодой юрист по фамилии Иерузалем; Гёте познакомился с ним ещё в годы учёбы в Лейпциге. Иерузалем был безнадёжно влюблён в жену своего друга, и там же, в Вецларе, в октябре 1772 года он застрелился.
По воспоминаниям Гёте в «Поэзии и правде» именно самоубийство Иерузалема встряхнуло его и побудило к написанию романа. Рассказав об этом, он продолжил:
XIII Я полностью изолировал себя от внешнего мира, даже запретил друзьям посещать меня, и таким образом я отложил в сторону всё, что не имело непосредственного отношения к моему замыслу. Напротив, я собрал всё, что имело к нему какое-то отношение, и прокрутил про себя свою недавнюю жизнь, содержание которой я ещё не использовал в поэзии. В таких обстоятельствах, после долгих и тайных приготовлений, я написал «Вертера» за четыре недели, не имея предварительного плана ни работы в целом, ни отдельных частей. [...] Я почувствовал себя, как после исповеди, снова счастливым и свободным, готовым к новой жизни.
Гёте в романе дал волю своим чувствам и высказал от имени героя то, что не мог сказать Лотте прямо. Излив печали, — предельно усилив душевные страдания Вертера, — он в какой-то мере приглушил свою боль. Постепенно, методично, одним признанием героя за другим Гёте расковыривал в нём сердечную рану всё глубже и глубже, и умертвив его в конце концов, испытал некоторое облегчение.
*
В «Страданиях молодого Вертера» Скрижаль увидел яркий пример того направления в литературе, которое называют сентиментализмом. Этот роман, как вычитал он, и принято считать таковым, если вообще не самым значительным произведением сентиментализма. В качестве характерных для этого литературного стиля откровений Скрижаль занёс в свой архив несколько фрагментов из писем Вертера, адресованных другу:
10 мая
Чудесная отрада наполнила всю мою душу, как наполнены прекрасные весенние утра, которыми я наслаждаюсь всем сердцем. Я один и радуюсь жизни в этом краю, созданном для таких душ, как моя. Я так счастлив, мой дорогой, так поглощён чувством покоя, что моё искусство страдает от этого. Я не смог бы сделать сейчас ни одного штриха, но никогда я не был бóльшим художником, чем в эти минуты. Когда от милой этой долины поднимается пар, и полдневное солнце стоит над непроницаемой чащей тёмного леса, и лишь отдельные лучи проникают во внутреннее святилище, я лежу в высокой траве у журчащего ручья, и тысячи разных трав удивляют меня. Когда я вижу бурлящую жизнь маленького мира среди травинок, — бесчисленные непостижимые формы червей и мошек, снующих между стебельками, — я чувствую присутствие Всемогущего, сотворившего нас по своему образу и подобию, чувствую дыхание Вселюбящего, который несёт и поддерживает нас, парящих в вечном блаженстве. Мой друг! Когда я закрываю глаза и мир вокруг меня и небо запечатлены в моей душе, будто образ возлюбленной, я часто тоскую и думаю: ах, как бы выразить, вдохнуть в рисунок то, что так полно, так трепетно живёт во мне, чтобы он стал зеркалом души, как сама душа является зеркалом бесконечного Бога!
[...]
Ах, какой трепет пробегает у меня по жилам, когда мой палец неожиданно касается её пальца или когда наши ноги соприкасаются под столом! Я отшатываюсь, словно от огня, но какая-то тайная сила влечёт меня вперёд — и у меня от чувств кружится голова. О! Но она в своей невинности, в своём простодушии не чувствует, как мучают меня эти маленькие близости. Когда во время разговора она кладёт руку на мою и придвигается ко мне ближе, так что её божественное дыхание достигает моих губ, я чувствую, будто я тону, настигнутый бурей.
[...]
Вильгельм, что для сердца мир без любви! То же, что волшебный фонарь без света. Как только зажжёшь в нём свет, так на белой стене появляются красочные картинки! И даже если это всего лишь мимолетные призраки, всё равно, мы радуемся, глядя на них, словно дети, и восторгаемся чудесными видениями. [...] Вильгельм, разве это призраки, если нам хорошо?
«Я увижу её!» — восклицаю я утром, когда просыпаюсь и радостно смотрю на прекрасное солнце. «Я увижу её!». И на весь день у меня больше нет никаких желаний. Всё, абсолютно всё поглощено этой надеждой.
[...]
24 июля
[...] Никогда прежде я не был так счастлив, никогда прежде моё чувство к природе, даже к камешку и травинке, не было таким полным и сокровенным, и всё же… я не знаю, как выразить это...
Скрижаль поинтересовался историей сентиментализма как направления в литературе. Оно возникло в первой половине XVIII века в Англии и во Франции. Интеллектуальному движению эпохи Просвещения с её принципами верховенства разума в познании мира и в принятии решений сентиментализм противопоставил веру в главенство чувств, в силы души человека, в значимость личности. Литературный герой «Страданий молодого Вертера» в письме другу от 9 мая 1772 года высказался о том, чем является сердце и почему: «...Оно — единственная моя гордость, оно одно источник всего: всей силы, всех радостей и бед. Ах, то, что я знаю, может узнать каждый, сердце же моё принадлежит только мне».
Подъём этого энтузиазма поэтов и писателей Германии, рвение сердец молодых немецких романтиков стали спустя годы называть движением «Бури и натиска», а также эпохой гениев. Оно датируется временем приблизительно от середины 1760-х до середины 1780-х годов. Гёте не был его начинателем, но именно Вольфганга Гёте и Фридриха Шиллера считают самыми яркими представителями этих гениальных людей.
*
В этом письме Гёте назвал Кестнера братом, пообещал снять все подозрения и даже поблагодарил за то, что остался жив. Он попрощался словами: «Любите меня и не грызите меня».
Почти сразу после издания «Страданий молодого Вертера» Гёте стал знаменитостью. «XIII Влияние этой небольшой книги было огромным, поистине колоссальным...» — вспоминал он в «Поэзии и правде». То, как было воспринято в Германии появление романа, он сравнил со взрывом. Чтобы избежать назойливых расспросов, — в частности, о том, где живёт Лотта, — он путешествовал инкогнито, но и это не всегда помогало.
Книгу стали переводить на иностранные языки. Пошли слухи, что её чтение приводит к самоубийствам. Происходило ли это или нет, но роман вскоре после публикации был запрещён в Лейпциге, в Дании и в некоторых государствах в Италии. Власти Лейпцига из-за опасения суицидов ввели в 1775 году даже запрет на ношение синего сюртука и жёлтого жилета, — костюма, в котором Вертер застрелился.
В начале 1775 года Гёте в очередной раз влюбился и в очередной раз стал терять голову. При этом в своём писательстве он оставался очень продуктивным. Скрижаль решил сначала подробней узнать о сердечных делах Гёте, чтобы лучше уяснить нюансы его стихов этой поры и природу движущих сил его прозы.
Как-то раз Гёте пошёл с приятелем на концерт, который Сюзанна Шёнеманн, вдова банкира, организовала в своём доме. В гостиной, где было многолюдно, за роялем сидела девушка и довольно хорошо играла. В тот вечер Гёте познакомился с ней. Она оказалась дочерью хозяйки. Её звали Лили. Ей было 16 лет. Прощаясь, мать и дочь попросили Гёте бывать у них, и он стал здесь частым гостем.
В «Поэзии и правде» Гёте охарактеризовал Лили Шёнеманн как красивую, добрую, образованную, с чистотой душой девушку. Между ними возникла сильная взаимная привязанность. «XVII Я не мог быть без неё, а она без меня», — вспоминает Гёте. Смятение его чувств отразилось в стихотворении «Новая любовь, новая жизнь». Скрижаль занёс в свой архив подстрочник этого рифмованного стихотворения:
что тебя так угнетает?
Какая странная новая жизнь!
Я больше тебя не узнаю.
Всё ушло, что ты любило,
всё ушло, что тебя огорчало,
рвение твоё ушло и твой покой;
ах! как же ты до этого дошло?
[...]
Лишь только пытаюсь уйти от неё,
собраться с духом и от неё сбежать, —
как тут же, в следующий миг,
ах! мой путь снова ведёт меня к ней.
[...]
Я должен жить в её магическом кругу,
жить по её правилам.
О сколь велика перемена!
Любовь! Любовь, отпусти меня!
Чувство невозможности разрыва с Лили побудило Гёте задуматься о женитьбе на ней. Он для этого ничего не предпринял, но нашлась сваха, которая переговорив с его родителями и с матерью Лили, заручилась согласием двух сторон. И тут Гёте осознал, что жить со своей любимой он не сможет. В «Поэзии и правде» он объяснил это понимание тем, что мать и дочь Шёнеманн были кальвинистами, а его родители — лютеранами, и значит приводом Лили в свой дом в качестве их невестки он создал бы ряд проблем. К тому же семья Лили принадлежала к аристократическому обществу, тогда как родители Гёте были бюргерами.
Противоречивые чувства Гёте, которые он выразил в стихотворении «Новая любовь, новая жизнь», запечатлело и его большое рифмованное стихотворении «Зверинец Лили». Оно о том, что принцы и аристократы страдают от любви к ней: в зверинце Лили много разных животных, которые прыгают, бегают, машут крыльями, плавают. Когда она появляется со своей корзинкой корма, начинается визг, и кудахтанье, и толкотня, и борьба за крохи раздаваемого ей хлеба. Она одним лишь взглядом способна восхитить даже богов, не то что жалких животных. Так из лесной чащи она выманила дикого и грубого медведя. Она приручила его, так же как других зверей, но лишь до известной степени. Да, я медведь, которого держит у её ног шёлковая нить, признаётся автор. Медведь не приучен к рабству. Он рычит и убегает в самые тёмные чащи, но оглядывается и рыча, как зачарованный, возвращается на ту же привязь и ложится у ног хозяйки зверинца.
Она гладит его спину своей ножкой —
и ему кажется, что он в раю.
Как трепещут при этом все его чувства!
Она же взирает на это совершенно спокойно.
Я целую её туфельки и грызу подошвы
так благочинно, как может лишь медведь.
Стихотворение заканчивается обращением автора к богам с просьбой положить конец этому колдовству и подарить ему свободу. Если же помощь не придёт, он будет полагаться на свои силы, а силы у него есть.
Гораздо больше, чем воспоминания Гёте о его отношениях с Лили, и гораздо больше, чем посвящённые ей стихи, о характере того 26-летнего гениального молодого человека сказали Скрижалю сохранившиеся письма Гёте того времени. Письма свидетельствовали о его высокой эмоциональности, любвеобильности, импульсивности и неустойчивости характера.
Скрижаль не первый раз читал опубликованные письма о глубоко личном, — письма, которые были кем-то адресованы одному и только одному человеку. Их автор никак не предполагал, что сообщённое им или ей о сокровенном прочтёт кто-то ещё. Хотя ни отправителя, ни адресата писем не было в живых, Скрижаль, читая такие строчки, испытывал какую-то степень неловкости, оттого что он вторгался туда, где его не только не ждали, но и не допускали мысли о его появлении. И всё же, сначала едва соприкасаясь с жизнью вроде бы давно ушедшего из мира человека, а затем мысленно, месяц за месяцем, год за годом в каком-то смысле проживая эту жизнь как свою, он и письма этого человека читал в какой-то мере как свои, написанные им в этом — в одном из многих — воплощений своего существования. В каждом из таких становлений его как новой личности он влюблялся, совершал и глупые, и сомнительные, и достойные поступки, которые со временем переосмысливал; в каждой из этих линий своей судьбы с её всё больше и больше раздвигавшимися пределами он находил себя: философствовал или проповедовал, занимался писательством или политикой. Поэтому составляющей его неловкости от чтения писем, под которыми стояло имя непосредственно и неразрывно связанного с ним человека, было также невольное смущение от сознания того, что придёт время — и об этой стороне его, в значительной степени личной, жизни узнают многие люди.
*
В январе 1775 года, именно тогда, когда Гёте познакомился с Лили, он получил письмо от 22-летней графини Августы Штольберг. Все её письма, за исключением одного, Гёте сжёг, как делал это со многими другими личными письмами, которые получал. Однако известно, что побудительным мотивом для этого первого письма Августы молодому автору послужило её впечатление от романа о Вертере. В ответном, январском, письме Гёте отправил Августе свой силуэт и попросил прислать её силуэт, но не маленький, а большой. И чуть дальше он продолжил:
Пишите мне, и я в лучшие свои часы буду думать о вас. Вы спрашиваете, счастлив ли я? Да, моя дорогая, счастлив; а если и нет — то по крайней мере во мне живёт вся полнота чувств радости и печали. Ничто, кроме меня самого, не беспокоит, не тревожит и не мешает мне. И всё же я как маленький ребёнок, — Бог тому свидетель.
Письмо Августе, которое Гёте закончил 10 марта, было очень эмоциональным и сумбурным:
Как всегда, всегда я думал о вас. И сейчас! [...] Утром, когда я вернулся домой, я хотел написать вам, но вместо этого долго разговаривал с вами. Что мне вам сказать, если я не могу полностью описать вам своё нынешнее состояние, ведь вы меня не знаете. Любовь! Любовь! Будь ко мне благосклонна. Как бы я хотел припасть к вашей руке, найти покой в ваших глазах. Боже мой, что такое человеческое сердце! [...]
Наступила ночь, я хотел выйти в сад, но пришлось остановиться у двери, идёт сильный дождь. Я много думал о вас! Подумал, что ещё не поблагодарил вас за ваш силуэт! [...] Этот чисто задумчивый лоб, эта милая твёрдость носа, эти милые губы, этот особый подбородок, благородство всего облика! Спасибо вам, моя любовь, спасибо. Сегодня был чудесный день. Я делал наброски — и написал одну сцену. О, если бы я сейчас не писал драмы, я бы погиб. Скоро я пришлю вам одну из них — в рукописи. Если бы только я мог сесть напротив вас и позволить ей проникнуть прямо в ваше сердце! Любовь моя, только проследите, чтобы она не перешла в чужие руки. Я не хочу отдавать её в печать. [...]
Время от времени Гёте сообщал о своих сердечных делах Йоханне Фальмер, с которой у него сложились дружеские доверительные отношения. В письме от 9 апреля Гёте поведал ей о последней встрече с Лили: «[...] Да, тётушка, она была прекрасна, словно ангел, а ведь я не видел её целых четыре дня. И Боже правый, насколько же она лучше, чем просто прекрасна!».
Неделю спустя произошла помолвка Гёте с Лили. И в эти же дни, в письме Августе, датированном 15–26 апреля, он опять попросил у молодой графини её большой силуэт, в этот раз особо выделив слово «большой»; очевидно размер присланного ею ранее силуэта оказался для него мал. Он опять обращается к Августе на «вы». В письме есть фраза: «Я часто думаю о вас», а заканчивалось оно просьбой: «Храните меня в своём сердце!».
*
В начале мая 1775 года во Франкфурте по пути в Швейцарию остановились два брата — графы Штольберги, страшие братья Августы Штольберг. Эти молодые литераторы захотели повидать их сверстника, который стал к тому времени знаменитым. Они быстро подружились с Гёте и пригласили его поехать в Швейцарию вместе с ними. Много лет спустя, в воспоминаниях об этих событиях, Гёте пишет, что ему хотелось проверить, сможет ли он находиться в разлуке с Лили. Поэтому он обрадовался приглашению Штольбергов и принял его.
Как следует из письма Гёте Йоханне Фальмер от 5 июня, отправленном из Эммендингена, он усомнился в правильности бегства от Лили:
...Мне кажется, главная цель моего путешествия пока не достигнута, и когда я вернусь, медведю придётся хуже, чем прежде. Я хорошо знаю, что я глупец, но тем не менее им остаюсь, — ведь зачем, в самом деле, гасить огонёк, который так мило освещает путь жизни?
19 июня, находясь в Швейцарии, Гёте отправил письмо Шарлотте Кестнер, где в частности были слова о любви: «Вы всё ещё немного любите меня, правда? — Так продолжайте, и поцелуйте своего мужа от меня, а также ваших малышей».
Гёте вернулся во Франкфурт в конце июля, — почти два с половиной месяца спустя после бегства от невесты. Лили, по его словам, к этому времени уже убедили в необходимости расстаться с ним, столь беспечным беглецом. Тем не менее, молодые люди, испытывая то же влечение друг к другу, продолжали встречаться.
*
Августа Штольберг жила в то время в городе Уэтерсене, расположенном на расстоянии немногим меньше 500 километров севернее Франкфурта-на-Майне. В письме ей от 25–31 июля, отправленном уже из Франкфурта, Гёте чуть сократил это расстояние. Начиная с этого письма, он называет Августу ласковым именем Густген, но остаётся с ней на «вы»:
Когда мне становится больно, я обращаюсь на север, где в двухстах милях от меня находится моя любимая сестра. Вчера вечером, ангел мой, я ощутил такое сильное желание припасть к вашим ногам, взять ваши руки в свои; с этим томлением я и уснул, а сегодня утром, с рассветом, это чувство пробудилось во мне с новой силой. [...]
Судьба будет ещё какое-то время бросать меня из стороны в сторону — но затем... лишь одно мгновение у вашего сердца! — Это остаётся моей неизменной мечтой, моей единственной надеждой среди стольких страданий. — Как часто я бывал обманут женским полом! — О, Густген, если бы только я мог взглянуть в ваши глаза! — Больше ничего не скажу. — Не переставайте же быть рядом со мной.
Три дня спустя Гёте начал исповедь Августе с рассказа о том, что он пишет ей, сидя за столом в комнате Лили. Это большое письмо со многими восклицательными знаками, с переходами от обращений на «вы» к «ты» и наоборот свидетельствует о том, что Гёте, мечущийся, потерянный, находился на грани нервного срыва:
[...] Здесь, в комнате девушки, которая делает меня несчастным не по своей вине, с душой ангела, чьи радостные дни я омрачаю, я! Густген! Четверть часа назад я достал из кармана ваше письмо, я читаю его! — От 2 июня! Вы просите, просите ответить словами, исходящими от моего сердца. А сегодня 3 августа. Густген, а я ещё не ответил. [...] Густген, и вы так далеко. Я так часто обращался на север. Ночью на террасе у Майна я смотрю через реку и думаю о тебе! Так далеко! Так далеко! [...]
Моё настроение меняется по сотне раз на день! О, как же легко мне было с твоими братьями! [...]
Как хорошо мне, что я могу так разговаривать с вами, как хорошо от мысли, что вы будете держать эту страницу в руках! Вы! Эту страницу! Которую я касаюсь, которая всё ещё чистая здесь, в этом месте. Золотое дитя. Я ведь не могу быть совсем несчастным. Ещё несколько слов. — Я не выдержу здесь долго, мне нужно снова отправляться в путь. — Куда?! [...]
Лили удивилась, застав меня здесь; меня уже искали. Она спросила, кому я пишу. Я ответил ей. [...]
Гёте подписал это письмо не фамилией и не первой её буквой, как делал прежде, а словом Der unruhige, то есть «Беспокойный», «Неугомонный». Мыслями о том, что ему необходимо уехать из Франкфурта, Гёте поделился также с Мерком в письме от 8 августа. Сообщив, что он оказался в тупике, Гёте спросил, сможет ли Мерк одолжить ему денег, хотя бы ненадолго.
[...] Сегодня я спокоен, хотя обычно в траве прячется змея. Послушайте, у меня всегда есть предчувствие, что вы спасёте меня от большой беды; ни одно женское существо, кроме вас, не сможет этого сделать. Прежде всего благодарю вас за живое описание всего, что вас окружает; если бы только у меня был силуэт всей вашей фигуры! Я бы мог приехать. Недавно я порывался к вам! В печальном образе я пересёк Германию, не глядя ни направо, ни налево, держа путь на Копенгаген; и вот я добрался, вошёл в вашу комнату, упал со слезами к вашим ногам и воскликнул: «Густген, неужели это ты!». Это был блаженный час, когда всё это живо было в моей голове и сердце. То, что вы говорите о Лили, — чистая правда. К сожалению, расстояние только укрепляет связь, которая привязывает меня к ней. Я не могу, я не имею права рассказать вам всего.
Скрижаль понял эти
слова про привязанность так, что слишком малое расстояние между Гёте и Лили, —
а они продолжали встречаться в компании общих друзей, и домá их находились
невдалеке один от другого, — провоцировало разгорание огня в его чувстве к ней.
То, что Лили любила его и не хотела его терять, он сам рассказал в «Поэзии и
правде»: она, понимая, что её родня и его родители против их женитьбы, готова
была бросить всё и всех — и поехать с ним вдвоём в Америку. Гёте узнал об этом
от их общих с Лили друзей именно в эти дни, в середине сентября 1775 года,
когда он сетовал Августине на свою тяжёлую жизнь. Он боролся со своими
чувствами, как тот медведь в его стихотворении «Зверинец Лили», который порывался
уйти от кормилицы и повелительницы зверюшек.
В продолжении этого письма, — по сути дневника от 14–19 сентября, — Гёте перешёл в обращении к Августе на «ты». После слов о своих чувствах, по видимому к ней, и после слов о двух дорогих ему принцессах, — слов, смысл которых Скрижаль не понял, — Гёте продолжил:
Спокойной ночи! Итак! — Я оглядываюсь назад, уже в третий раз, как будто я влюблён в тебя! И то поднимаю шляпу, то снова опускаю. Как бы я хотел, чтобы ты могла хоть восемь дней чувствовать моё сердце у себя, мой взгляд — в твоём. Боже мой, то, что здесь происходит, невыразимо тонко и стремительно, и понятно лишь тебе. Спокойной ночи.
Оффенбах. Воскресенье, 17-е. Десять часов вечера. — День прошёл довольно сносно, хотя и скучно. Проснувшись, я чувствовал себя хорошо; я работал над сценой для моего «Фауста». Провёл так пару часов. Несколько часов я провёл увлечённый девушкой, о которой тебе, возможно, расскажут твои братья, — своеобразным созданием. [...] Спокойной ночи, ангел. Моя единственная и неповторимая девушка, а ведь я знаю многих.
Понедельник, половина двенадцатого ночи. [...] Сегодня днём видел Лили — видел в театре. Мне нечего было ей сказать — и не сказал ничего. Хотел бы я избавиться от этого. О, Густген — и всё же я дрожу при мысли о том, что она может стать ко мне равнодушной, а я могу потерять всякую надежду. Но я остаюсь верным своему сердцу и пусть всё идёт своим чередом. [...]
В этом письме-дневнике, дописанном на следующий день, 19 сентября, Гёте задался вопросом, имеет ли для него смысл продолжать жизнь со всеми её волнениями или же покончить с ней. В «Поэзии и правде» он рассказал о том, что испытывая душевные муки, действительно думал о самоубийстве и даже решал, каким образом это лучше сделать. Тем не менее годы спустя, в письме от 14 декабря 1807 года к Анне Элизабет фон Тюркхайм, — она же Лили, — Гёте назвал время их влюблённости одними из самых счастливых в его жизни.
*
Не видя приемлемого для себя выхода из плена любви, которая вроде бы ослабела по отношению к Лотте, но всё крепла в своей раздвоенности к Лили и к Августе, Гёте нашёл решение. Оно отразилось в сюжете одной из его пьес, сочинённых тогда же, в 1775 году. Должно быть, именно её в рукописи он пообещал вскоре отправить Августе в письме от 10 марта. Из корреспонденции Гёте следует, что он завершил работу над этой пьесой тогда же, в марте, когда обращался к Августе уже со словами «любовь моя», и когда тот медведь уже сидел на шёлковой нити в зверинце Лили. Произведение с подзаголовком «Пьеса для влюблённых» носило название «Стелла».
*
Герой пьесы «Стелла», Фернандо, заскучав, бросил жену Цецилию с семилетней дочерью, поступил на службу в наёмную армию и отправился подавлять свободы корсиканцев. Жене, чтобы как-то выживать с дочерью, пришлось продать дом и уехать. Фернандо, вернувшись со службы, не застал их и не знал, где они. Он познакомился с совсем юной баронессой, сиротой. Её звали Стелла. Они страстно полюбили друг друга. Фернандо прожил вместе с ней три года, однако опять заскучал; ему опять захотелось на свободу — и он сбежал от баронессы. Далее по сюжету пьесы Цецилия оказывается в доме Стеллы; обе брошенные женщины рассказывают одна другой о том, как страдают они от разлуки с любимым человеком, который пропал без вести. Женщин роднит общая боль, и Стелла просит Цецилию, чтобы она с дочкой поселились у неё в доме. Далее они понимают, что обе любят одного и того же мужчину.
И тут появляется он: Фернандо решил вернуться к Стелле. Со словами «Любимый! Любимый!» она бросается к нему на шею; они страстно целуются. Стелла на него не в обиде за бегство. «Да простит тебя Бог, сотворивший тебя именно таким, — таким непостоянным, и всё же таким верным!» — восклицает она. Фернандо восхищается ей: «Ты ангел!». В одной из следующих сцен происходит его объяснение с женой, но сначала каждый из них делает вид, что не узнал, кто перед ним. При этом Цецилия, сетуя якобы неизвестному ей мужчине на свою судьбу, говорит, что бросивший её супруг не виноват: при живости его ума он должен был заскучать рядом с ней. Тут Фернандо припадает к её ногам и просит у неё прощения. Они обнимаются. Льются слёзы. Цецилия говорит, что ей ничего от него не надо. Фернандо решает, что ему делать: уехать с женой и дочерью или же прямо сейчас ударом кинжала покончить с собой. Этот его монолог в конце третьего акта заканчивается возгласами: «Несчастный! О, моя грудь!».
Фернандо решил уехать от Стеллы с женой и дочерью. «Моё сердце! Моё сердце!» — восклицает потрясённая этим известием баронесса. Она падает на колени и просит у Цецилии прощения, за похищение мужа. Цецилия обнимает её, успокаивает, называет своей сестрой и уверяет, что Стелла ни в чём не виновата.
В последнем, пятом акте Фернандо заряжает свой пистолет, чтобы застрелиться, но входит его жена и сообщает, что оставляет его: она жертвует своей любовью и желает ему счастья со Стеллой. Фернандо не хочет её отпускать; он мечется по комнате. И тогда Цецилия рассказывает ему историю про графа, который оставив дома, в Германии, любимую жену, отправился на освобождение Святой земли. Он воевал и попал в плен. Бежать из плена ему помогла дочка врага, который держал его в оковах: граф бежал вместе с ней и вместе с ней вернулся на родину. Он не мог оставить свою спасительницу на произвол судьбы. Объяснив жене, что эта девушка спасла ему жизнь, он просит жену отблагодарить её. Здесь в тексте пьесы следует авторская ремарка: «Фернандо сидит, рыдая, с раскинутыми на столе руками». Продолжая свой рассказ, Цецилия сообщает, что верная жена графа бросилась спасительнице своего мужа на шею в слезах и со словами: «Возьми всё, что я могу тебе дать! [...] Пусть он принадлежит каждой из нас, так чтобы ни одна не отнимала ничего у другой». Жена графа упала в ноги мужу со словами: «Мы обе — твои!»; все трое обнялись, и Бог на небесах возрадовался их любви. История о двоежёнстве графа заканчивалась словами: «И их счастье, и их любовь нашли своё блаженное пристанище в одном доме, в одной постели и в одной могиле».
Далее по тексту пьесы Цицилия позвала баронессу. «Стелла! — произнесла она после их объятий. — Возьми половину того, кто всецело твой, — ты спасла его, спасла от себя самого, — ты вернула его мне!». Пьеса заканчивается столь же пафосно и слащаво:
ФЕРНАНДО (обнимая обеих): Мои, мои!
СТЕЛЛА (беря его за руку прильнув к нему): Я твоя!
ЦЕЦИЛИЯ (беря его руку и обнимая): Мы твои!
Диалоги и монологи этой сентиментальной пьесы с её охами и ахами героев, с многочисленными восклицательными знаками в тексте напоминали Скрижалю откровения восторженных, переполненных чувствами писем Гёте. В отличие от жизненной ситуации автора пьесы, которому нужно было самомý на что-то решаться, его герою не пришлось делать окончательный выбор; женщины сами обо всём договорились, и он ни одну из них не потерял.
*
Премьера пьесы «Стелла» состоялась в феврале 1776 года в Гамбургском национальном театре, а в марте её сыграли в Берлине. Однако из-за возмущения церковных властей и снобов якобы попранными в пьесе нормами морали она вскоре была запрещена и в Гамбурге, и в Берлине, и в ряде других городов Германии. Только тридцать лет спустя, когда Гёте изменил счастливый финал этой истории на трагический, она была поставлена в Веймарском придворном театре, которым руководил сам Гёте. Фернандо в этой трагедии стреляется, а баронесса принимает яд.
*
К осени Гёте всё же принял решение о том, как быть с зависимостью от любви: принять её или порвать с ней. Он поступил так же, как сделал это прежде в отношениях с Фридерикой, а затем с Лоттой и как его герой Фернандо поступил по отношению к двум любимым женщинам, прожив с каждой из них какое-то время: Гёте покинул тех, к кому был привязан. Собственно, он уже испробовал это и с Лили, когда уехал от неё на два с лишним месяца в Швейцарию. В той своего рода репетиции бегства Гёте, по его словам, понял, что не может обойтись без Лили. Тем не менее в октябре он решил, что теперь у него это получится. И к графине Августе, которой он посетовал в письме, что часто бывал обманут женщинами, он тоже не поехал, хотя намеревался это сделать.
Почти годом раньше, в декабре 1774 года, в дом к Гёте пришёл гость — Карл Людвиг фон Кнебель, который был наставником младшего из двух принцев герцогства Саксен-Веймар. Гость сообщил ему, что оба приехавших во Франкфурт-на-Майне молодых человека хотели бы увидеть его. К этому времени старший из двух принцев — восемнадцатилетний Карл Август — уже стал официальным правителем герцогства. Оказалось, он, возвращаясь в Веймар из путешествия по странам Европы, решил заехать во Франкфурт, чтобы познакомиться с известным писателем. Встреча состоялась, а затем ещё одна. Карл Август и Гёте почувствовали большую взаимную симпатию.
В течение всего следующего года Гёте переписывался с Кнебелем, а в конце сентября он получил приглашение от Карла Августа посетить Веймар. Гёте принял приглашение. За ним должна была приехать карета, но проходил день за днём, а кареты не было. Поскольку он не просто собирался съездить в гости к герцогу, а решил бежать от любви, — причём ему было всё равно куда бежать, как заметил Гёте в «Поэзии и правде», — он потерял терпение и 30 октября 1775 года уехал из Франкфурта с целью добраться до Италии.
Об этом разрыве с родным домом и отбытии навстречу неизвестному будущему — стихотворение Гёте «Мореплавание». Скрижаль занёс в свой архив подстрочник окончания:
А там, на дальнем берегу,
друзья и любимые стоят, волнуясь:
«Ах, почему он не остался здесь!
Ах, эта буря! Он прочь отброшен от счастья!
Неужто славный малый так погибнет?
Ах, он должен... Ах, он мог бы! Боги!»
Но он мужественно стоит у штурвала;
ветер и волны играют с кораблём,
однако ветер и волны не играют с его сердцем:
он властно взирает в суровые пучины
и доверяется — на гибель или спасение —
своим богам.
В самом начале пути в Италию, — в Гейдельберге, где Гёте остановился на пару дней, — он узнал, что во Франкфурте его ждёт присланный за ним экипаж. Гёте вернулся домой и отправился в Веймар. Здесь, в столице герцогства Саксен-Веймар, которое с 1809 года стало герцогством Саксен-Веймар-Айзенах, он с непродолжительными отъездами прожил до конца своих дней.
*
Скрижаль поинтересовался историей герцогства Саксен-Веймар, и он узнал, что отец Карла Августа, герцог Эрнст Август II, умер от туберкулёза, не дожив до 21 года. Анна Амалия, жена Эрнста Августа, овдовевшая в 18 лет, стала регентшей герцогства. Эта образованная, интеллектуально развитая женщина дала очень хорошее образование и двум своим сыновьям, которых успела родить от мужа. А в 1772 году для их обучения она наняла Кристофа Мартина Виланда; до этого переезда в Веймар он преподавал в Эрфуртском университете в должности профессора.
В 1775 году, когда герцогиня Анна Амалия передала власть сыну — Карлу Августу, достигшему совершеннолетия, — в герцогстве проживало чуть больше ста тысяч человек, а в столице, в Веймаре, — всего около шести тысяч. Это была бедная страна, в которой около двух третей жителей составляли крестьяне, а половина населения не имела достаточных средств для удовлетворения самых необходимых нужд.
*
Гёте в первые же дни после приезда в Веймар встретился и быстро подружился с Виландом, которого двумя годами раньше сделал героем своей сатиры. Виланд был мудрым человеком. Он не только не держал обиды на Гёте, но искренне полюбил его.
Очень много времени Гёте проводил с герцогом Карлом Августом, который был на восемь лет младше него. Они вместе ездили верхом, исследовали ближайшие к Веймару окрестности и города; они охотились вместе и развлекались. В письме Иоганну Каспару Лаватеру от 21 декабря 1775 года Гёте сообщил: «Я здесь как среди своих, и герцог с каждым днём становится мне всё дороже, мы с каждым днём сближаемся». Из письма Гердеру, датированного двумя неделями позже, 2 января, следует, что Гёте не собирался оставаться в Веймаре. Однако уже в письме от 22 января, адресованного Мерку, он сообщил, что скорее всего обоснуется здесь. Какую роль в этом решении сыграло его знакомство с Шарлоттой фон Штайн, — осталось неизвестным, но Гёте опять влюбился. Уехав из Франкфурта, — фактически бежав от сильной привязанности к Лили, — он всего лишь три месяца спустя оказался в ещё большей зависимости от своего чувства к другой, замужней, женщине.
Шарлотта фон Штайн была фрейлиной герцогини Анны Амалии. Из семи её детей, рождённых в браке, выжили только трое: она воспитывала трёх сыновей. Её муж, Готлиб фон Штайн, занимал должность обершталмейстера при Дворе: отвечал за каретный парк герцога и его конюшни.
Шарлотта, образованная, чуткая, интеллектуально развитая и одарённая женщина, была почти на семь лет старше Гёте: в декабре 1775 года, когда они познакомились, ей исполнилось 33 года. Уже в следующем месяце в письмах Гёте к ней появляется слово «любовь». Он пишет, что не хочет видеть никого, кроме неё, что ему не терпится бежать к ней. Письмо Шарлотте от 27 января, начатое с общения на «вы», он закончил обращением на «ты», а на следующий день высказался о сильной любви к ней.
Сохранилось более 1700 писем и записок Гёте к Шарлотте. Её писем к нему насчитывается немного: после фактического разрыва отношений она потребовала вернуть их и сожгла. Скрижаль нашёл тексты всех сохранившихся писем Гёте, и не только к Шарлотте. Для начала он решил прочесть те из них, которые датированы первыми годами жизни Гёте в Веймаре.
*
Гёте и Шарлотта часто виделись — и при Дворе, и в кругу друзей у неё дома. Они встречались и для прогулок вдвоём. Из писем Гёте 1776 года 108 были адресованы Шарлотте. По мере чтения Скрижаль заносил в свой архив яркие фрагменты из них.
29 января: «Тебе тоже следовало бы меня немного любить».
Из письма без даты: «И всё же меня огорчает, что я так сильно люблю тебя, и именно тебя!».
23 февраля: «Я должен тебе сказать, что ты единственная среди женщин, подарившая мне любовь, которая делает меня счастливым».
24 февраля: «Ты — единственная, кого я могу любить так, чтобы это меня не мучило».
В письме от 4 марта Гёте всё ещё обращается к Шарлотте на «ты», но в последующих он перешёл с ней на «вы». Причину этого, Скрижаль узнал из письма Шарлотты Иоганну Георгу Циммерманну от 6 марта. Шарлотта начала его на французском языке, а затем перешла на немецкий. Сообщив, что несколько часов назад у неё был Гёте, их общий знакомый, она выразила неприятие того, что Гёте потакает герцогу в чудачествах и ведёт себя в обществе вызывающе. И далее Шарлотта рассказала о конфликте, который произошёл между ними в этот вечер:
Он был очень любезен со мной и в сердечном порыве обращался ко мне на «ты». Я мягко, в самом кротком тоне на свете увещевала его не вводить это в привычку, потому что никто другой не сможет понять это, как я, и к тому же он часто упускает из виду некоторые приличия. После этого он вскочил с дивана, заявил, что должен уйти, несколько раз походил взад-вперед в поисках своей трости, не нашел её и тут же выбежал за дверь — без прощания, без пожелания спокойной ночи.
Шарлотта завершила это письмо два дня спустя. Она ещё раз высказалась о неподобающем поведении Гёте, однако назвала его человеком тысячи умов и сердец, который способен осуществить любое задуманное им дело. И она добавила:
...Мы с Гёте никогда не станем друзьями. Мне не по душе и его манера общения с нашим полом; по правде говоря, это принято называть кокетством; в его обхождении просто-напросто недостаёт уважения.
Шарлотта попросила Циммерманна разорвать это письмо и пояснила, что своим рассказом она совершила акт неблагодарности по отношению к Гёте, но при первой же возможности она, оставаясь честным человеком, выскажет ему всё это прямо в лицо.
Чуть больше недели спустя, в коротком письме от 17 марта, Гёте в обращении к Шарлотте уже на «вы» предложил ей пообедать в этот день вместе. В таком же коротком письме от 19 марта он сообщил ей, что заболел и попросил прислать всего одну строчку, написанную её рукой. Числом 20 марта датированы два столь же коротких его письма Шарлотте. Одно заканчивалось словами: «...Раз уж у меня есть слабость к женщинам, я предпочту иметь её к вам, чем к кому-то другому. Адью, ангел». Во втором он выразил грусть от того, что Шарлотта не пришла к нему, но сообщил далее, что взял себя в руки, что сел за пианино и что его всё устраивает, а затем добавил: «Мне достаточно того, что я могу так любить вас, а остальное пусть идёт своим чередом».
24 марта Гёте отправился в карете из Веймара в Лейпциг, — скорее всего по просьбе герцога Карла Августа. В тот же вечер, находясь в Ауэрштедте, за полчаса до полуночи, он начал письмо Шарлотте обращением на «вы», а закончил без церемоний: «Спокойной ночи, ангел, я сейчас представляю тебя спящей». А ещё до рассвета, в пять утра, он продолжил поддерживать связь с Шарлоттой в другом письме: «Быть может, ты на мгновение проснёшься и подумаешь обо мне. Я обрёл покой, думая о тебе, а через тебя — обо всём, что мне дорого». Этим же днём, 25 марта, датированы ещё два его письма Шарлотте. Одно начиналось со слов о его местонахождении: «Половина десятого утра, Риппах, в карете у почтового дома», а второе, уже из Лейпцига, было с пометкой «10 вечера». Тем же днём датировано его письмо Карлу Августу с рассказом об увиденном в Лейпциге. После слов прощания с герцогом он добавил: «Вы никогда не перестанете чувствовать, что я люблю вас». Гёте не только хотел быть любимым, но и сам был человеком с большим любящим сердцем. И регалии здесь не имели значения. В письмах друзьям он также сообщал о своей любви к ним.
*
То короткое письмо от 25 марта 1776 года, которое Гёте отправил Шарлотте из Лейпцига с пометкой «10 вечера», тоже с переходом с «вы» на «ты», заканчивалось словами: «Шрётер — ангел. Если бы только Бог даровал мне такую женщину, чтобы я мог оставить вас в покое. — Но она недостаточно похожа на тебя. Адью».
Корона Шрётер была певицей и актрисой. Гёте познакомился с ней, когда учился в Лейпцигском университете. Корона была на полтора года младше него, но уже тогда, в юности, она выступала на сцене. Теперь, во время их встречи в Лейпциге, Гёте уговорил Шрётер переехать в Веймар и стать актрисой придворного театра.
Почти сразу после обоснования в Веймаре Гёте стал принимать участие в спектаклях местного любительского театра и в качестве режиссёра постановок, и в качестве исполнителя ролей на сцене. В феврале 1776 году в пьесе Кумберленда «Житель Вест-Индии» он сыграл главную роль. Роли в этом спектакле исполняли и сам герцог, и его младший брат — принц Константин, и Шарлотта фон Штайн.
Скрижаль уже знал, что у Гёте с Короной Шрётер после её переезда в Веймар были близкие отношения, а в 1779 году они сыграли в этом театре главные роли в пьесе Гёте «Ифигения в Тавриде». Скрижаль решил не спешить, не заглядывать на несколько лет вперёд, а вернуться к чтению писем Гёте.
*
Виланд был посвящён в сердечные дела своего молодого друга. В короткой записке, посланной скорее всего в апреле 1776 года, Гёте поделился с ним мыслями о своих отношениях с Шарлоттой фон Штайн: «Я не могу объяснить значимость той власти, которой эта женщина обладает надо мной, иначе как через переселение душ. Да, когда-то мы были мужем и женой!». Очевидно, именно этим временем датируется рифмованное стихотворение Гёте, известное в русскоязычной литературе под названием «О, зачем твоей высокой властью...». Скрижаль занёс в архив часть подстрочников:
Скажи мне, что судьба нам уготовила?
Скажи, зачем она столь крепко нас связала?
Ах, ты во времена, минувшие давно,
была моей сестрой или женой. [...]
Мы словно лишь наполовину живы,
и самый ясный день — как сумерки для нас,
но счастливы судьбой, которая так мучит
и ничего не может изменить. [...]
Герцог хотел, чтобы Гёте, с которым он подружился, остался в Веймаре. И в конце апреля того же 1776 года Карл Август купил и подарил ему большой садовый участок на берегу реки Ильм с двухэтажным домом на этой земле. Такое владение давало Гёте право на получение гражданства. Дом находился на окраине Веймара, но невдалеке от центра города. И Гёте поселился здесь. Сюда перебрался также его слуга и секретарь Филипп Зайдель, который приехал вместе с ним из Франкфурта; Филипп был младше него на шесть лет.
Гёте продолжал часто видеться с Шарлоттой, а также слать ей письма и короткие записки со словами о любви. В записке от 22 апреля он уверил её: «...Я всегда буду вашим прошлым, настоящим и будущим». В записке от 6 мая он выразил свои чувства к ней обращением на «ты»: «...Я люблю тебя больше, чем ты думаешь». Когда Гёте находился в Веймаре, должно быть именно Филипп Зайдель носил его письма и посылки Шарлотте в дом Штайнов.
Хотя в мартовском, довольно холодном по отношению к Гёте письме Циммерманну Шарлотта решительно высказалась о том, что она и Гёте никогда не станут друзьями, тон её письма Циммерманну от 10 мая на эту же тему был совсем другим: «У меня с Гёте всё складывается замечательно; спустя восемь дней после того, когда он столь внезапно покинул меня, он вернулся преисполненный любви. Гёте дал мне повод для многих размышлений... Теперь я называю его своим святым...». В этом письме Шарлотта сообщила Циммерманну, что она и Гёте стали крёстными родителями дочери Виланда и что недавно она пила кофе в саду Гёте, где ела также спаржу, которую он собрал на своём участке. «...Из сада Гёте открывается самый красивый вид в округе; он расположен на склоне холма, а внизу простирается луг, через который протекает небольшая речка....» — продолжила она.
Шарлотте очень понравилась спаржа. И Гёте вместе с записками посылал ей свежесорванные ростки. «Вот немного спаржи, собранной буквально только что... — прокомментировал он эту передачу в записке от 19 мая. — Мне она нравится больше всего, когда я ем её вместе с вами... Скажите, что у вас сегодня днём. Я могу прийти?». В большом письме-дневнике от 17–24 мая, посланном Августе, с которой Гёте изредка обменивался письмами, он, в частности, рассказал, что в тот день, 19 мая, обедал у Шарлотты фон Штайн, и добавил: «...Мы весело провели время, подтрунивая друг над другом».
*
Скрижаль сохранил ещё несколько фрагментов из писем Гёте 1776 года, адресованных Шарлотте.
Из письма-дневника от 25 июня — 9 июля: «Нужно ли говорить, что я скучаю по вам? Ваше отсутствие — это испытание».
16 июля: «Я скучаю по вам безмерно; и если вы скоро не вернётесь, я натворю каких-нибудь глупостей».
16 и 17 июля: «Я уезжаю ещё дальше от тебя, и когда ты вернёшься, меня здесь уже не будет. Адью. Если бы я только мог жить без любви».
22 июля: «Любовь даёт мне всё...».
Письмо от 8 августа включало восемь стихотворных строчек. Скрижаль сохранил подстрочники последних четырёх:
Ах, когда ты рядом,
я чувствую, что не должен тебя любить.
Ах, когда ты далеко,
я чувствую, что я люблю тебя так сильно.
10 августа: «...Ты свела на нет всё, что я сделал, чтобы освободиться от тебя».
В июне 1776 года Карл Август назначил Вольфганга Гёте советником дипломатической миссии и ввёл его в состав своего Тайного совета. Так Гёте стал высокопоставленным государственным чиновником с годовым окладом 1200 талеров.
Тайный совет, состоявший теперь из четырёх человек, был высшим совещательным, политическим и судебным органом герцогства. Совет выполнял широкий круг обязанностей по управлению страной, — подготавливал решения для герцога или сам занимался решением разных вопросов: прáва, судопроизводства, финансов, налогообложения, военного дела, отношения герцогства с императором и с княжествами империи; в ведении Совета были замещения должностей и содержание Двора. Совет рассматривал также и регулировал положение дел в сельском и лесном хозяйствах, в строительстве, в отправлении культа, в системе образования, включая курирование Йенского университета.
Гёте, помимо заседаний в Тайном совете, принимал участие в работе некоторых комиссий, а несколькими руководил. Так в 1777 году он стал руководить Горной комиссией, которая занималась восстановлением заброшенных шахт и добычей полезных ископаемых; в январе 1779 года он возглавил Военную комиссию и Комиссию дорожного строительства; в 1782 году — Финансовую палату, то есть стал главой казначейства. Письма Гёте свидетельствуют о том, что он часто бывал в разъездах, связанных с выполнением служебных обязанностей. Он выезжал на места пожаров и лично участвовал в тушении огня. В местах затоплений Гёте решал вопросы, связанные с устранением как последствий наводнений, так и причин возможных половодий.
Загруженность государственными делами и страстная увлечённость Шарлоттой фон Штайн оставляли Гёте мало времени для творчества. Не вдаваясь в подробности, он высказался об этом 14 мая 1780 года в письме Иоганну Кестнеру, мужу Лотты, — той Шарлотты, от сильного притяжения которой Гёте сбежал в сентябре 1772 года. Перечислив в этом письме свои должности и сообщив, где поселился, он продолжил:
Моё писательство подчинено жизни, и всё же следуя примеру великого короля, который ежедневно уделял несколько часов игре на флейте, я тоже позволяю себе время от времени поупражняться в таланте, которым наделён. Многое остаётся лишь в рукописях, — почти вдвое больше, чем опубликовано. Планов у меня тоже предостаточно, но для их осуществления мне недостаёт ни сосредоточенности, ни времени.
В первые десять лет жизни в Веймаре Гёте опубликовал лишь несколько стихотворений. В марте 1779 года он завершил работу над первой версией драмы «Ифигения в Тавриде», — той самой трагедии, на премьере которой в Веймаре он и Корона Шрётер сыграли главные роли. Ещё несколько начатых им драм и роман «Театральное призвание Вильгельма Мейстера» остались незвершёнными. Единственно завершённым Гёте за эти десять лет оказался роман между ним и Шарлоттой фон Штайн.
Скрижаль решил продолжить чтение обширной переписки Гёте, с тем чтобы узнать об эпистолярном отражении этого романа. По мере чтения писем он всё больше понимал, что эта любовь между одиноким мужчиной — человеком с очень чуткой, необычайно пылкой душой — и замужней женщиной, матерью трёх сыновей, была взаимной. Как смотрел на эти отношения муж Шарлотты оставалось лишь гадать. Письма свидетельствовали о том, что Гёте часто обедал или ужинал в доме у супругов Штайн и нередко в последних строчках своих посланий просил Шарлотту передать Штайну привет.
*
Из сохранившихся писем Гёте, посланных Шарлотте фон Штайн, большинство составляют короткие записки, которые его слуга или посыльные доставляли в дом Штайнов, причём порой по два раза, а то и три раза в день. В этих записках наряду с непременным подтверждением своей глубокой любви к Шарлотте, — уверением, выраженным каждый раз иначе, — Гёте сообщал ей о своих планах на день и о том, где и когда они в этот день могут, и он хотел бы, встретиться. Это мог быть обед у него в саду, на который он часто предлагал Шарлотте прийти с подругой или с кем-то ещё, или какое-то мероприятие при Дворе герцога; часто Гёте просто сообщал, что собирается прийти к ней на обед, или предлагал ей пойти на прогулку. Вместе с записками он часто посылал Шарлотте то цветы из своего сада, то вино, то фрукты, то колбасы, то свои рисунки; часть свободного времени он посвящал рисованию. Порой Гёте посылал что-то и младшим сыновьям Шарлотты — Фрицу и Эрнсту; так, вместе с одной из записок ей 1778 года он послал Фрицу, самому младшему, кусок пирога. И Шарлотта, в свою очередь, порой посылала Гёте вместе с записками что-то съедобное, чаще — десерт.
Начиная с мая 1782 года Фриц, которому тогда было девять лет, всё чаще проводил время с Гёте и оставался у него ночевать. По просьбе родителей Фрица, прежде всего Шарлотты, Гёте занялся обучением и воспитанием мальчика. Бóльшую часть времени Фриц стал жить у него в доме. Гёте даже брал Фрица в свои служебные поездки и делал это довольно часто. Порой в такие поездки он вместе с Фрицем брал и Эрнста, который был на пять лет старше Фрица.
Когда Гёте находился в многодневных разъездах или когда Шарлотта уезжала на время из Веймара, он слал ей большие письма-дневники. Такие письма, как впрочем и короткие веймарские записки Шарлотте, он обычно начинал с пожелания ей доброго утра, продолжал рассказом о том, как прошёл без неё очередной его день и заканчивал пожеланием ей спокойной ночи, после чего под датой следующего дня стояло пожелание доброго утра. Гёте и Шарлотта скрепляли все свои записки и письма печатями. Когда он уезжал из Веймара, его письма Шарлотте доставляли гусары, которые находились на службе у герцога, или посыльные. Порой он отправлял этих гонцов со своим посланием любви даже когда собирался вернуться домой на следующий день. Письма Шарлотты и её передачи ему в Веймаре приносила некая дама по имени Линген.
*
Из корреспонденции Гёте 1777 года сохранилось 90 писем и записок Шарлотте фон Штайн, где так или иначе звучит мотив любви. Читая их и дневниковые записи Гёте, сделанные в этом году, Скрижаль выписывал некоторые строчки. Гёте в своём дневнике вместо имён окружавших его людей ставил астрологические символы. Так, символ Юпитера означал герцога Карла Августа, полумесяц — герцогиню Анну Амалию, а Солнце — Шарлотту фон Штайн.
3 января: «Только я знаю, как сильно я вас люблю».
8 января: «Вчера меня радовала только одна мысль: что летом я буду много рисовать для вас».
4 февраля: «Я сижу у своего одинокого камина и очень люблю вас».
6 марта: «Вчера я подверг себя нелепому акту самоотречения, не встретившись с вами; теперь же мне предстоит увидеть, как далеко я смогу зайти сегодня...».
13 марта: «Могу ли я поужинать с вами сегодня вечером?».
14 марта: «Я обедаю с герцогом в его комнате, но если вы останетесь дома, я приду сразу после обеда; у меня есть огромное желание и надежда нарисовать вас».
15 марта: «В полдень я, скорее всего, сбегу из Совета к вам».
Без даты: «Если кто-нибудь сегодня вечером будет дома, я приду, почитаю детям сказку, поужинаю с вами и отдохну от своих забот. А пока, адью, любовь моя».
19 мая: «Спасибо за завтрак, отправляю кое-что взамен».
Из дневника, 31 мая: «Ужинал с [герцогом Карлом Августом] у [фрау фон Штайн]».
Кохберг и Веймар, 5–7 июля: «Спокойной ночи, ангел. Единственное, в чём я сейчас уверен, — в том, что я по-прежнему люблю вас, как всегда».
6 сентября: «Я люблю только вас, я чувствую это по тому, как веду себя с другими женщинами».
2 декабря: «Я очень вас люблю».
*
Скрижаль увлёкся чтением корреспонденции и дневников Гёте, и он продолжил заносить в свой архив фрагменты из некоторых писем Гёте Шарлотте фон Штайн, датированных 1778 годом.
Из дневника, 7 января: «Обедал с [фрау фон Штайн]. Вместе с ней и детьми в саду».
1 февраля: «Как мило с вашей стороны, что вы хотите накормить того, кого уже не любите, вареньем. Спасибо вам за это. Хотя выглядит так, будто вы прислали мне блюдо, чтобы я не приходил к вам его есть».
Из дневника, 13 Марта: «Совет. После обеда играл с детьми в мяч на лугу. Вечером — комедия. Ночью с Кр. [Корона Шрётер]. Был в прекрасном, спокойном состоянии».
22 марта: «Я сегодня приду на обед».
Из дневника, 13 апреля: «Выехал в 6 утра вместе с Кр. [Короной Шрётер]; она проводила меня до Кляйн-Хеттштедта, после чего вернулась в Кранихфельд, чтобы поесть, я же добрался до Ильменау около часу дня».
2 июня: «Я верю и чувствую, что вы меня любите».
4 июня: «Фриц разбудил меня сегодня утром тапочками; пусть он сам расскажет вам о пробуждении. Благодарю вас за идею оставить его у меня. Это было знаком вашей любви ко мне».
14 июня: «Вы нежно любимы».
17 июня: «Увы, я слишком крепко связан вашей любовью; когда я порой пытаюсь вырваться на свободу, мне становится слишком больно, поэтому я предпочитаю оставить всё как есть».
2 августа: «Спасибо за шоколад; из ваших рук я с готовностью приму даже то, что вредно. Адью, я люблю вас как всегда; адью, дорогой ангел».
Айзенах, 10–13 сентября: «...Я возлагаю надежды на свой 30-й год, потому что в свои 29 я всё такой же ребёнок».
24 сентября: «Я ищу вас повсюду — при Дворе, в вашем доме и под деревьями; даже не осознавая этого, я брожу вокруг в поисках чего-то, и наконец, до меня доходит, что я скучаю по вам».
Из дневника, 4 октября: «Пообедал дома. Концерт. Вечером у [герцогини Анны Амалии]. Ночью с Кр. [Корона Шрётер]».
Из дневника, 15 декабря: «Я не создан для этого мира...».
Из дневника, 10 января: «Вечером, после концерта, откровенный разговор с [герцогом Карлом Августом] относительно Кр. [Корона Шрётер]. Мои догадки частично подтвердились, частично развеялись».
1 марта: «Дайте мне знать, что у вас всё хорошо и что вы меня любите».
24 марта: «Поскольку мне всегда не хватает слов, чтобы выразить, как сильно я вас люблю, я посылаю вам прекрасные слова и иероглифы природы, которыми она даёт нам понять, как сильно она нас любит».
4 июля: «Если вы хотите сегодня пообедать со мной, можете привести с собой кого-нибудь ещё, например, свою маму и Штайна, или кого-нибудь ещё, кого хотите».
Из дневника, 30 августа. «В полдень Кр. [Корона Шрётер]. Вечером мы отправились в Бельв[едер]. Это был поистине прекрасный вечер и ночь».
10 сентября: «Адью, любимая».
Муж Шарлотты знал, что его супруга часто получает письма от Гёте. В письме от 30 ноября 1779 года, отправленном Готлибу фон Штайну из Цюриха, Гёте даже обратился к нему с просьбой: «Попросите вашу жену время от времени читать герцогине мои путевые дневники».
*
Из корреспонденции Гёте 1780 года 136 его писем и записок были адресованы Шарлотте фон Штайн.
Из дневника, 6 февраля: «...Пошёл обедать к Кр. [Корона Шрётер]. Вечером к [фрау фон Штайн]. Затем домой».
Гёте не скрывал от Шарлотты своих отношений с Короной Шрётер; во всяком случае не скрывал какую-то часть этих отношений. Об этом свидетельствует и его письмо Шарлотте от 30 марта этого года: «Вчера вечером прекрасная мизель, словно комета, сорвала меня с привычной орбиты и увлекла к себе домой. На репетиции была весьма скверная атмосфера».
Словом «мизель» в придворных кругах Веймара называли молодую девушку. Из содержания этой записки следовало, что Гёте назвал так Корону Шрётер. 29 марта — в день, о событиях которого он сообщил Шарлотте, — труппа Веймарского театра репетировала пьесу «Каллисто». Корона Шрётер играла в ней главную роль, — роль нимфы Каллисто, которую обманом соблазнил Юпитер. Роль Юпитера играл Гёте.
Запись в его дневнике, сделанная на следующий день, свидетельствует о том, что отношения между ним и Короной Шрётер были уже разорваны. Из этой записи в дневнике следует, что не только у него, но и у Карла Августа были отношения с Короной Шрётер, или по меньшей мере герцог тоже испытывал к ней влечение.
Из дневника, 1 апреля: «...Обедал с [герцогом Карлом Августом]. Вот уже три дня обхожусь без вина. Теперь нужно остерегаться ещё и английского пива. Если бы мне удалось совсем отказаться от вина, я был бы очень счастлив. После обеда ко мне пришёл глупец [князь Константин] и Корона. Я читал им о швейцарском путешествии. Вечером пришёл [герцог Карл Август], и поскольку никто из нас больше не влюблён и поверхность лавы уже остыла, всё прошло довольно гладко и хорошо, но пока нельзя заходить в трещины. Там всё ещё горит».
Эрфурт, 3 мая: «Любите меня — это стало для меня необходимостью».
Из дневника, 13 мая: «Театр — одна из немногих вещей, в которых я всё ещё нахожу радость, как дети и артисты».
15 мая: «Отправляю вам и Фрицу завтрак».
26 июня: «Мои розы цветут до самой крыши, и пока они покрывают мой дом, никто не сможет войти в него более желанным гостем, чем вы».
3 июля: «...Вы не найдёте никого, кто любил бы вас больше, чем я».
9 августа: «Доброе утро, моя дорогая! Сметите этой маленькой метёлкой всё, что вы, возможно, ещё держите на меня, и поверьте: я вас очень люблю».
Кальтеннордхайм, 18 сентября: «...Сохраните свою любовь ко мне».
12–15 октября: «...По правде говоря, я ревную и веду себя как глупый мальчишка, когда вы дружелюбно общаетесь с другими. Спокойной ночи, золотая. [...] Вы получите прекрасный виноград, а в ответ скажите мне, что чувствуете себя хорошо и любите меня».
13 ноября: «Скажите мне, что вы меня любите, и замените свет солнца».
14 декабря: «Адью, моя единственная».
*
Скрижаль занёс в свой архив и несколько фраз из писем Гёте 1780 года, адресованных другим корреспондентам.
Якобу Фридриху фон Фричу, 13 февраля: «Уже давно у меня есть основания желать о вступлении в Общество масонов...».
Иоганну Каспару Лаватеру, 3 июля: «Я стал масоном! Что вы об этом думаете?».
Карлу Людвигу фон Кнебелю, 28 октября: «Адью, продолжай любить меня».
Иоганну Каспару Лаватеру, 3 ноября: «Я ничего не могу с собой поделать, я всегда должен рисовать».
*
Опубликованная корреспонденция Гёте 1781 года содержала 225 его писем и записок, адресованных Шарлотте; это значительно больше, чем в каждом из тех нескольких лет, когда он находился в близких отношениях с Короной Шрётер. Скрижалю пришлось быть ещё более избирательным в извлечении для перевода отдельных фраз из этого множества писем.
8 января: «Спокойной ночи, моя дорогая. Мои мысли разрознены, но все они связаны с вами».
Середина января: «...Поверьте, что для меня нет ничего дороже вашей любви».
28 января: «Ветер дует от меня к вам, а значит, он доносит до вас мои мысли. Но мысли могут идти и против ветра, поэтому я надеюсь на визит ваших».
14 февраля, когда Гёте восстанавливался после болезни: «Доброе утро, моя дорогая и любимая. Могу сказать вам лишь одно: если бы я чувствовал себя так же хорошо, как я вас люблю, то я должен был бы чувствовать себя просто прекрасно».
3 марта: «...Бесконечно люблю вас».
Нойнхайлиген, 7 марта: «Никогда ещё я не любил вас так сильно и никогда ещё я не был так близок к тому, чтобы оказаться достойным вашей любви».
В большом письме от 11 марта 1781 года, тоже отправленном из Нойнхайлигена, Гёте всё ещё обращался к Шарлотте на «вы», но в прощании нарушил эти условности: «Я целую печать и навсегда остаюсь твоим». Его категорическое нежелание соблюдать очевидно существовавшую между ними договорённость прорвалось в следующем письме.
Нойнхайлиген, 12 марта: «Моя душа прочно соединилась с твоей, я не хочу выражать это словами: ты знаешь, что я неотделим от тебя и что ни высóты, ни глубины не способны разлучить нас. Я бы хотел, чтоб существовал какой-нибудь обет или таинство, которое сделало бы меня твоим — зримо и законно; как было бы ценно это для меня. А моё послушничество было достаточно долгим, чтобы обдумать всё. Адью. Я больше не могу обращаться к тебе на “вы”, как долгое время не мог сказать “ты”».
После нескольких писем с обращением к Шарлотте на «вы» Гёте опять перешёл на «ты».
23 марта: «Я не могу выразить — да и не смею до конца постичь — ту глубокую перемену, которую твоя любовь совершает в самой сокровенной глубине моего существа. Это состояние, которого я прежде за все прожитые годы не знал. Да и может ли кто научиться любви?».
В записке от 25 марта встречаются обращения Гёте к Шарлотте и на «вы», и на «ты»:
«О, если бы я только мог выразить тебе, сколь многим я тебе обязан. [...] Я очень крепко обнял вас во Фрице».
27 марта: «Небо затягивается тучами, но я не буду жаловаться, ведь когда я с тобой, всё безоблачно».
9 апреля: «Вчера вечером ты, похоже, хотела, чтобы я пошёл с тобой; делай со мной, что хочешь».
20 апреля: «Вся моя душа с тобой. Надеюсь, мы прогуляемся вместе сегодня вечером».
22 апреля: «Ты — исполнение тысяч моих желаний».
27 апреля: «Я буду с тобой до сумерек богов».
28 апреля: «Адью, мой дорогой неиссякаемый источник счастья».
27 мая: «Навеки твой».
Шарлотта тоже очень хорошо рисовала.
Из майской записки: «Адью. У меня сильное желание рисовать и делать это рядом с тобой».
1 июня: «Клубника в моём саду резвее роз. Вот, моя дорогая, отправляю первые ягоды».
15 июня: «Хочешь сегодня навестить мои розы?».
19 июня: «После Совета я отанусь твоим навсегда».
18 июля: «Скажи, что ты планируешь делать сегодня вечером и что ты меня любишь».
Из второй записки в тот же день, 18 июля: «С каждым днём я всё больше становлюсь твоим, сохрани меня таким и останься моей».
25 июля: «Какую радость я испытаю, глядя на тебя и читая в твоих глазах уверенность в том, что ты меня любишь».
1 сентября: «Сегодня у меня музыкальное настроение, и я обедаю у Шрётер, но я по-прежнему весь твой».
Из сентябрьской записки: «Пусть эти персики приветствуют тебя, а их чудный вкус напоминает тебе о том, что я люблю тебя».
20 сентября: «Адью, дорогая. Чем были бы для меня утро и вечер без тебя?».
Из поездки, 1–2 октября: «Моя любимая, я постоянно общался с тобой, проявляя доброту и ласку к твоему мальчику. Я согревал его и укладывал спать, радовался ему и размышлял о его воспитании. [...] Адью, любимая. Прилагаю разное от Фрица. [...] О, как же я хочу быть с тобой».
Йена, 29 октября: «Моя душа неразрывно связана с тобой; твоя любовь — прекрасный свет всех моих дней, твоё одобрение — моя величайшая слава...».
15 ноября: «Среди солнечных лучей, озаряющих твои окна, есть и мои взгляды. В опадании листьев для меня нет ничего хорошего, кроме возможности видеть твой дом. Скажи мне хоть слово, что ты меня любишь, что скучаешь по мне; дай мне надежду увидеть тебя сегодня...».
*
В ноябре 1781 года Гёте начал читать в Веймаре лекции по анатомии в школе рисования. В письме герцогу Карлу Августу от 4 ноября он после рассказа о разного рода служебных делах продолжил:
«Любите меня и передайте привет вашей прекрасной подруге. В среду вечером я начну в Академии объяснять молодым людям строение скелета и знакомить их с человеческим телом. Я делаю это и для себя, и для них; выбранный мной метод позволит им полностью ознакомиться с основными структурами тела в течение этой зимы. Подробнее при встрече».
Лаватеру, 26 ноября: «Напиши мне поскорее и люби меня».
*
В 1782 году Гёте отправил Шарлотте фон Штайн по меньшей мере 242 письма и записки. Именно таким числом этих посланий располагал Скрижаль. Он продолжил также чтение дневниковых записей Гёте.
22 января: «Я собираюсь на лёд около полудня и перед этим увижусь с тобой». Гёте ещё со времён жизни во Франкфурте очень любил кататься на коньках.
Начало февраля: «Люби меня, это моя самая большая потребность».
16 февраля: «...Каким был бы день без тебя».
Йена, 14 марта: «Будь здорова, я твой во всех смыслах».
Гота, Айзенах 31 марта — 2 апреля: «Тысяча и ещё тысяча благодарностей за твою любовь. Напиши мне ещё раз в Айзенах, а затем — в Майнинген. Между тем ты по-прежнему будешь всё время получать от меня вести».
Тифенорт, из большого письма от 6–7 апреля: «До свидания, дорогая уверенность, самая заветная мечта моей жизни».
Тифенорт, из второго письма с датой 7 апреля: «...Ты же знаешь, что я никогда не оставляю тебя. Если бы только я мог быть с тобой, чтобы заботиться о тебе и ухаживать за тобой. [...] Ты тысячекратно любимая».
Кальтеннордхайм, Остхейм, из большого письма от 9–11 апреля. —
9-го: «Твоё последнее письмо пробудило во мне множество скорбных мыслей; однажды ночью я горько плакал, представив, что могу потерять тебя. При всём, что может случиться со мной, я сохраню душевное равновесие, но не с этим единственным. [...]
Оставаясь наедине с собой, я мысленно излагаю всё увиденное, словно рассказываю об этом тебе, — и всё становиться на свои места. Дорогая, как же многим я тебе обязан. Даже если бы ты не любила меня столь беззаветно, даже если бы ты лишь терпела меня наравне с другими, я всё равно был бы предан тебе всем своим существом. Ведь разве смог бы я без тебя отказаться от своих любимых заблуждений? Разве смог бы я видеть мир столь ясно и чувствовать себя в нём столь счастливым после того, как перестал чего-либо от него ждать?».
10-го: «Мне стыдно повторять тебе, как — сколь неизменно — я думаю о тебе. Ты преображаешься для меня в каждый предмет; я вижу всё ясно, и всё же повсюду вижу тебя. Я не отвлечён и не рассеян, и всё же я всегда с тобой и всегда занят тобой».
29 апреля: «Скажи мне, что ты меня любишь, чтобы моя душа укрепилась».
6 мая: «...Мысли о тебе и уверенность в твоей любви заменяют мне солнце».
7 или 8 мая: «Останься моей».
Мейнинген, 10 мая: «Я не стану говорить тебе о том, как ты вплетена в каждую мою мысль, ты и так это знаешь».
Мейнинген, Кобург, из большого письма-дневника от 12–15 мая. —
13-го: «...Я не смог бы прожить эти восемь дней, если бы мой дух не пребывал в блаженном единении с твоим».
15-го: «Прощай, любимая. Тот, кто тебя нашёл, знает, зачем он в этом мире».
25 мая: «...Фриц остался со мной. [...] Спокойной ночи, я люблю тебя в нём и во всём».
Поначалу Скрижаль намеревался выписать из корреспонденции Гёте 1776–1786 годов нескольких десятков наиболее интересных и важных фрагментов, которые отражают характер Гёте и свидетельствуют о событиях в его жизни. Однако чем больше Скрижаль продвигался в чтении, тем больше его захватывало свидетельство редкой для человека способности, — способности любить всеми фибрами своей души, любить и неустанно выражать свои чувства любимой или любимому. Содержание многих сотен этих писем и записок Скрижаль нашёл весомей, интересней, чем недавно прочитанные сочинения Гёте. Эти письма продолжали трогать, волновать искренними, глубокими, неостывшими чувствами мужчины с большим чутким сердцем, который ценит свою любовь как величайший дар, как самую надёжную опору в жизни.
Задав себе вопрос, что важнее в человеке: способность разума или развитость чувств, Скрижаль надолго задумался. До недавнего времени он ответил бы на этот вопрос сразу. В юности и в молодости он убеждён был в том, что сила чувств, — а именно способность любить и сопереживать всему живому, — является главным в человеке, что она значимей силы разума. С течением лет эта уверенность поблёкла и перешла в противоположное убеждение: разум должен управлять всеми чувствами. Теперь же вопрос к себе о главенстве одного из этих двух начал застал его врасплох. Теперь он уклонился бы от прямого ответа и сказал бы, что ограниченность разума и недоразвитость чувств в равной степени ущербны; и если сила одного не дотягивает до силы другого, то требуется соответствующая работа над собой. Так же как человек рождён, чтобы идти по жизни вместе с другим, любимым, человеком и вместе решать самые важные для двоих вопросы, так и в жизни одного человека разум с его способностями рассуждать и душа с её ветвлением чувств должны уметь договариваться, должны быть партнёрами с равными правами в принятии самых важных решений.
Осознав это, Скрижаль увидел объяснение своему затянувшемуся вниманию к письмам Гёте, к выписыванию фраз и фрагментов из признаний этого любящего сердца. Пропуская через свою душу чувства необыкновенно любвеобильного человека, он придавал — поначалу неосознанно — больше восприимчивости, больше жизни своим способностям к единению в любви и к выражению своих чувств по отношению и к любимой женщине, и к близким людям, и к миру в целом.
На вопрос Гёте в одном из писем Шарлотте: «Да и может ли кто научиться любви?» — Скрижаль с оговорками ответил бы утвердительно. Главным условием способности человека к такому ученичеству он назвал бы чуткость, отзывчивость души.
Скрижаль не исключал, что было ещё нечто побуждавшее его пройти эту школу Гёте с особым усердием и не пропуская классы. Возможно это нужно было ему, чтобы компенсировать в себе перекос баланса внутренних сил. Это перекос в пользу разума и в ущерб требованиям души произошёл, должно быть, после длительного погружения в мир философских построений лучших умов Германии, начиная от Христиана фон Вольфа до Вильгельма Гегеля. Тот факт, что Гёте испытывал глубокие чувства к замужней женщине, в курсе любви, который проходил Скрижаль, во внимание не принимался, да и сам этот факт относился скорее к авторитету и суждениям разума, чем к полномочиям души.
*
1 июня 1782 года Гёте переселился из своего дома в саду в большой двухэтажный дом на площади Фрауэнплан, где взял в аренду часть комнат. Теперь он жил гораздо ближе к дому супругов Штайн, — в пяти минутах ходьбы. При этом Гёте по-прежнему очень любил свой сад. Он часто принимал там гостей и уединялся.
Из корреспонденции Гёте этого года больше всего Скрижаля интересовали письма Шарлотте фон Штайн.
4 июня: «Как же мне было бы комфортнее, если бы я вдали от политических раздоров, рядом с тобой, моя любимая, мог бы посвятить свой ум наукам и искусствам, для которых рождён. Адью. Люби меня, ведь я твой».
6 июля: «Люби меня — и у меня будет надежда каждое утро и каждый вечер».
8 июля: «В радости и в беде я твой».
12 июля: «Вскоре я буду там, где моё сердце и днём и ночью».
15 июля: «Я счастлив и доволен, потому что у меня полно дел и сердце переполнено любовью к тебе».
В конце июля: «Каждое твоё сомнение вызывает землетрясение в самых потаённых глубинах моего сердца».
10 августа: «Я действительно рождён, чтобы стать писателем».
23–24 августа: «Что бы я тебе ни сообщал, перо всегда хочет сказать только одно: я люблю! я люблю!»
Из большого письма от 25–27 августа: «“Дорогая Лотта!” — снова тихо шептал я губами двадцать раз за день».
Двойным «Л» Гёте сокращал своё обращение liebste Lotte, то есть «дорогая Лотта», «любимая Лотта».
Шарлотта уехала в Кохберг, где находилось поместье её мужа, и вернулась в Веймар 7 октября.
Из большого письма от 17–19 сентября. —
19-го: «...С каждым днём мне становится всё труднее обходиться без тебя. Я не могу ждать гонца; посылаю своего парня верхом на лошади, который способен противостоять ветру и непогоде».
Гёте пишет Шарлотте так, будто она незамужняя женщина.
22 октября: «Как поживает моя любимая? И хочет ли она меня сегодня?»
Гёте в письмах Шарлотте фон Штайн не только часто передавал приветы её мужу, но и общался с ним.
7 ноября: «Будь здорова, и будь, и оставайся для меня тем, кто ты есть, — всем и вся».
19 ноября: «Расскажи мне о себе и о своём дне, моё счастье; ты — конец и начало моего времени».
20 ноября: «Я тебя бесконечно люблю».
28 ноября: «Я хочу быть только там, где ты, потому что там — мой рай».
29 ноября: «...Я твой — сердцем, телом и душой».
11 декабря: «...Как пусто и холодно во внешнем в мире, и как полно и тепло с тобой».
Лейпциг, из большого письма-дневника от 25–29 декабря. —
27-го: «Ты — всё для меня, когда ты рядом и когда тебя нет».
28-го: «...Снова, снова тоска по тебе разрывает моё сердце».
29-го: «О, дорогая Лотта, я обязан тебе своим счастьем дома и удовольствием вне дома, потому что покой и безмятежность, с которыми я принимаю и даю, основаны на твоей любви».
*
Письмо Августе Штольберг — той самой молодой графине, которую Гёте ни разу не видел, но к которой в пору увлечённости Лили обращался в письмах со словами «любовь моя», — датировано 4 марта. Оно заканчивалось пожеланиями: «Храните меня в своей любви и передавайте привет братьям! [...] Наслаждайтесь жизнью».
Франкфуртский еврей Элиас Лёб Рейс, который уже с 1766 года получил от Его Светлости герцога, моего милостивого государя, титул придворного агента, недавно подал прошение о присвоении ему титула придворного представителя и о посредничестве перед местным магистратом с целью разрешить ему покидать еврейский квартал по воскресеньям и праздничным дням.
В нескольких письмах, датируемых этим, 1782-м, годом, Гёте вполне определённо выразил свои религиозные взгляды. За чтением его воспоминаний, литературных работ и корреспонденции, Скрижаль сохранял такие высказывания. Открыв нужный файл, чтобы дополнить его, Скрижаль решил просмотреть все эти выписки.
Будучи 19-летним молодым человеком, Гёте в письме Эрнсту Теодору Лангеру от 24 ноября 1768 года заметил: «...Несмотря на всё это, я не христианин». В восьмой книге «Поэзии и правды», рассказывая о событиях из своей жизни 1769 года, он пояснил:
VIII Я усердно изучал различные мнения; и поскольку мне нередко доводилось слышать, что каждый человек в конечном счёте исповедует собственную религию, ничто не казалось мне более естественным, чем создать таковую и для себя, и я делал это с большим удовольствием. Основой послужил неоплатонизм; свой вклад внесли также герметизм, мистика и каббала. И так я построил себе мир, который выглядел довольно странно.
Сохранился черновик письма Иоганна Кестнера с рассказом, в частности, о его знакомстве в Вецларе с 23-летним Гёте, который влюбился тогда в его невесту — в Шарлотту Буфф. «Он не ходит в церковь, не причащается и редко молится. Потому что, по его словам, он недостаточно лжив для этого... — пишет Кестнер о Гёте. — Он с большим уважением относится к христианской религии, но не в том виде, в каком её представляют наши богословы».
В 1773 году Гёте анонимно опубликовал небольшую, в 32 страницы, книжицу под названием «Письмо пастора в *** к новому пастору в ***». На обложке значилось: «Перевод с французского». Видимо Гёте таким образом перестраховался, чтобы его авторство не вычислили. Весь текст этого сочинения составляет письмо состарившегося священника молодому священнику, заступающему на службу в соседнем приходе. Пожилой пастор советует ему оставаться философом и быть терпимым к различным взглядам людей, вверить всех прихожан исцеляющей силе любви, которая лучше всего и всех знает, как вывести бессмертную душу из смертного тела и сделать бессмертной. «Если присмотреться, у каждого своя религия...» — поучает молодого священника автор письма; не нужно никому навязывать своё мнение, это жестоко. «Давайте сохраним мир, дорогой коллега, — призывает он. — Я не понимаю, как пастор может позволить себе с ненавистью в сердце взойти на кафедру, где должна звучать только любовь...». И прощаясь, он посоветовал: «Проповедуйте любовь — и вы обретёте любовь».
В четырнадцатой книге «Поэзии и правды», где воспоминания Гёте относятся к событиям 1774 года, он поведал о том, насколько сильно на его взгляды повлияло чтение «Этики» Спинозы:
XIV ...Я впитал в себя саму суть и образ мышления одного выдающегося человека, пусть лишь несовершенно и словно украдкой, но уже ощущал на себе его глубочайшее воздействие. Этим умом, оказавшим на меня столь сильное влияние и сумевшим так сильно повлиять на весь образ моего мышления, был Спиноза. Тщетно искав по всему миру средство для развития моей причудливой натуры, я наткнулся наконец на «Этику» этого человека. Я не смог бы объяснить, что именно я вычитал из этого труда и что в него вложил; скажу лишь, что обрёл в нём умиротворение своих страстей. Передо мной, казалось, развернулась обширная и открытая панорама чувственного и нравственного мира. Но более всего меня пленила та безграничная бескорыстность, которая сияла в каждой фразе. Странное суждение — «Кто истинно любит Бога, не должен требовать, чтобы Бог любил его в ответ» — со всеми предпосылками, на которых оно основывается, со всеми следствиями, которые из него вытекают, завладело ходом моих мыслей. Быть бескорыстным во всём, и всего бескорыстнее в любви и дружбе, стало для меня высшей радостью, моим девизом, моим жизненным правилом...
В мае 1775 года Гёте в письме Гердеру назвал учение о Христе чушью. В письме Лаватеру от 8 января 1777 года он отнёс себя к язычникам: «Твоя жажда Христа вызвала у меня жалость. Тебе хуже, чем нам, язычникам, ведь в бедах к нам приходят наши боги». В письме Шарлотте фон Штайн от 12 мая 1782 года, отправленном из Мейнингена, Гёте посетовал:
Я живу напротив церкви; это ужасная ситуация для человека, который не молится ни на этой горе, ни на какой другой, и не соблюдает установленных часов для почитания Бога. С самого раннего утра они звонят в колокола и так громко играют на органе, что мне приходится прекращать работу, потому что я не могу сосредоточиться.
С Лаватером — писателем, пастором и богословом — у Гёте сложились дружеские, близкие отношения, но в вопросах веры он никак не мог согласиться с ортодоксией Лаватера. В письме ему от 29 июля 1782 года Гёте назвал себя убеждённым нехристианином — ein dezidirter Nichtkrist. Две недели спустя, в письме Лаватеру от 9 августа, он пояснил:
Ты не находишь ничего прекраснее Евангелия, я же нахожу тысячи рукописных страниц возлюбленных Богом людей и древнего, и нового мира столь же прекрасными, полезными и незаменимыми для человечества. И так далее!
Прими же, дорогой брат, что я так же глубоко искренен в своей вере, как ты — в своей, и что если бы мне довелось выступить публично, я говорил бы и писал в защиту аристократии, — установленной по моему убеждению Богом, — с таким же рвением, с каким ты пишешь в защиту царства Христа...
Два месяца спустя, в письме Лаватеру от 4 октября, Гёте высказался о том, что каждая из тысяч существующих религий представляет собой проявление целительной силы природы, которую она дала разумным существам для исцеления их ран. «Мой пластырь не помогает тебе, а твой — мне, но в аптеке нашего Отца есть много рецептов, — продолжил Гёте. — Поэтому мне нечего ответить на твоё письмо, нечего опровергнуть, но есть что ему противопоставить. Нам следует расположить наши вероучения рядом, в двух колоннах, и на их основе построить союз мира и терпимости».
*
В сохранившихся письмах и записках Гёте, адресованных Шарлотте фон Штейн в 1783 году, было не меньше слов любви, чем письмах предыдущих лет.
14 января: «Будь здорова, лучшая, единственная, и оставайся верной своему верному».
1 марта: «Люби меня, я живу в тебе».
14 апреля: «Я всё более становлюсь твоим и в тебе нахожу своё счастье и своё предназначение».
25 мая: «Доброе утро, дорогая Лотта. Фриц, как всегда, хорошо выспался и сейчас убирает свои вещи».
Гота, 14 июня: «Не могу выразить тебе, какое влечение, какая потребность тянет меня к тебе. ...Почувствуй, что ничто не может разлучить меня с тобой».
Вильгельмсталь, 18 июня: «Мне отчаянно нужно услышать от тебя хоть слово. [...] Мои мысли всегда с тобой, и если тебе угодно обладать кем-то полностью, то можешь по-настоящему радоваться».
Бланкенбург, Лангенштайн, Гальберштадт, из большого письма-дневника от 11–14 сентября. —
11-го: «...Я сто раз пожалел, что тебя нет рядом, когда обедал с Фрицем, сидя на огромном гранитном валуне, скатившемся в реку. Ты не поверишь, насколько он вежлив, с какой чуткостью он относится ко мне».
14-го: «Лотта, моя Лотта, ты для меня всё».
10 октября: «Всем сердцем я стремлюсь к тебе».
19 ноября: «Будь здорова, люби меня и оставайся моей».
2 декабря: «Я с тобой телом и душой».
*
С начала 1780-х годов Гёте пополнял свои знания по анатомии и совершенствовал практику препарирования под руководством Юстуса Христиана Лодера — профессора медицины Йенского университета. Интерес Гёте к естествознанию подогревало его тесное общение с Иоганном Гердером, который в октябре 1776 года поселился в Веймаре, заняв должность генерального суперинтенданта. На этот высший духовный пост протестантской церкви герцогства Карл Август назначил Гердера по ходатайству Гёте.
Главным анатомическим отличием человека от животных учёные в то время считали отсутствие у человека межчелюстной кости. Гёте же, изучая в Йене черепа, нашёл эту кость. 27 марта 1784 года он сообщил о своём открытии Гердеру в письме, посланном из Йены:
Гёте собирал черепа разных животных. Он продолжил изучение межчелюстной кости и написал статью о своём открытии. Послав в том же году статью Кнебелю, он в сопроводительном письме от 17 ноября после слов о том, что человек тесным образом связан с животными, добавил: «...Каждое создание — лишь тон, лишь оттенок великой гармонии, которую надо также изучать во всей её целостности и всесторонне, иначе каждая частность будет лишь мёртвой буквой».
Правоту сделанного Гёте открытия довольно долго не признавали в учёном мире. Тем не менее это произошло, и случилось ещё при его жизни. Другое дело, что он, как выяснилось, не был первым, кто обнаружил межчелюстную кость человека. На несколько лет раньше него это сделали два француза: врач и анатом Феликс Вик-д’Азир и натуралист Пьер Мари Огюст Бруссоне, которые тоже, должно быть, не знали о работах друг друга.
*
23 января: «Будь здорова, дорогая спутница всех моих мыслей».
Последнюю неделю февраля Гёте находился в Ильменау, где в частности, провёл торжественную церемонию возобновления работы медных и серебряных рудников и открытия новой шахты. С собой в поездку он взял двух сыновей супругов Штайн.
1 марта: «Люби меня, единственная, ведь ты чувствуешь, что я твой».
8 марта: «Ты наверное думала обо мне, когда проснулась сегодня, так же как я о тебе, потому что такая любовь не может быть односторонней».
27 марта: «Мне так хорошо только потому, что ты меня любишь».
4 мая: «Я прошу у тебя слова, хоть знака; мне никогда не будет тебя вдоволь».
*
В июне 1784 года Гёте должен был на довольно продолжительный срок уехать из Веймара в Айзенах в качестве главы налоговой комиссии для урегулирования порядка сбора налогов в этом регионе.
Йена, 7 мая: «И скоро настанут эти тягостные дни долгого расставания; не знаю, как я их переживу».
Айзенах, из большого письма-дневника от 7–8 июня. —
7-го: «К моей большой радости череп слона из Касселя прибыл сюда, и то, что я искал, явно превосходит мои ожидания. Я спрятал его в самой дальней комнате, чтобы никто не подумал, что я сумасшедший. [...] Фриц в отличном настроении и чувствует себя прекрасно».
8-го: «Я твой больше, чем когда-либо. [...] Моё сердце ни на мгновение не отрывается от тебя».
Айзенах, из большого письма-дневника от 9–12 июня. —
9-го: «Не уставай слышать, что твоё отсутствие для меня невыносимо и что у меня в течение дня тысяча безумных идей о том, как тебя увидеть».
11-го: «Всё, что люди ищут, я нашёл в тебе».
12-го: «Я хочу всегда радовать тебя своей любовью. Невозможно выразить словами, насколько я одинок».
Айзенах, из письма-дневника от 14–15 июня. —
14-го: «Я начинаю ещё одно письмо, и что мне рассказать тебе, кроме того, что разлука с тобой становится всё мучительнее, что я тщетно пытаюсь отвлечь хотя бы на несколько мгновений свой ум, который так привык к этому стремлению. С тех пор как я здесь, я ещё ни разу не испытал радостного чувства, и оно вернётся ко мне лишь тогда, когда я вновь увижу тебя, лучшее воплощение моей судьбы. [...] Горы и скалы, леса и облака не могут мне помочь, ведь нет тебя. Как я завидую тебе, что ты можешь любить меня так сильно и при этом быть гораздо спокойнее и счастливее».
Айзенах, из большого письма от 17 июня: «Поскольку я только что получил “Мемуары Вольтера”, я должен немедленно отправить их тебе; и я с нетерпением жду от тебя вестей. Пошлю курьера, чтобы быть уверенным, что моя посылка скоро окажется у тебя в руках. [...] Я всегда чувствую твою близость; твоё присутствие никогда не покидает меня. Благодаря тебе у меня появился критерий для всех женщин, да и для всех людей, а благодаря твоей любви — критерий для всех судеб. И это не значит, что ты затмеваешь для меня остальной мир; напротив, ты делаешь остальной мир для меня совершенно ясным...».
Айзенах, из письма-дневника от 20–21 июня. —
20-го: «Мой гонец счастливо вернулся и привёз мне столько новостей о тебе! Как я рад; как ты снова наполнила мою жизнь».
Айзенах, из большого письма-дневника от 23–25 июня. —
23-го: «Как я благодарен тебе за твою любовь, моя дорогая, и за то, что ты так тепло её выразила. С каким нетерпением я жду нашей новой встречи».
24-го: «Непреодолимая потребность увидеть тебя стала настолько сильной, что я снова начинаю бояться за свою голову».
25-го: «Спокойной ночи, любимая. Фриц в одной рубашке танцует перед сном. Я крепко обнял его и чувствую, что живу только ради него и тебя».
Айзенах, из письма-дневника от 28 июня — 1 июля. 28-го июня: «Да, дорогая Лотта, теперь мне ясно, что ты моя половина и останешься ею. Я не одинокое и не самодостаточное существо. Все свои слабости я возложил на тебя, ты защищаешь мои уязвимые стороны, ты заполняешь мои пустоты. И теперь, когда я вдали от тебя, моё состояние становится крайне странным. С одной стороны, я вооружён и закалён, с другой — как неопытный новичок, потому что не обзавёлся доспехами, когда ты была мне щитом и укрытием. Как же я счастлив полностью принадлежать тебе и знать, что я тебя снова скоро увижу. Я люблю в тебе всё, и всё это заставляет меня любить тебя ещё больше».
Айзенах, из письма-дневника от 4 –7 июля. —
4-го: «Твоё имя, твои письма, каждое воспоминание манит меня к тебе».
7-го: «Я получил твоё последнее письмо, оно огорчило меня. Неужели ты думаешь, что моя тоска по тебе вдалеке может исчезнуть или ослабнуть? Где можно найти что-то сравнимое с твоей любовью? [...] У меня огромное желание приехать к тебе прямо сейчас, верхом из Эрфурта, но я ещё не знаю, как лучше это сделать».
Айзенах, 9 июля: «Завтра я отправляюсь в горы и беру с собой Фрица, где буду с тобой всем сердцем. [...] Какую радость доставляют мне твои письма! Каждый знак, каждое слово твоего любящего сердца. [...] Кто знает тебя, кто слышал тебя, тот не может принадлежать никому другому, даже на время».
Некоторые письма Гёте, адресованные Шарлотте, написаны на французском. Видимо он таким образом отвечал порой на её французские письма.
Брауншвейг, из большого письма-дневника на французском от 21–24 августа: «Адью. Я не нахожу в мире ничего, что походило бы на тебя или могло бы заменить тебя хотя бы на мгновение».
Брауншвейг, из письма на французском от 27 августа: «Все моменты моей жизни, прожитые без тебя, без твоей любви, кажутся мне потерянными; я могу жить и дышать только ради тебя».
25 октября: «Мне всего не хватает, потому что мне не хватает тебя».
12 декабря: «Как я благодарен тебе, милая Лотта, за твою любовь и за уверенность в ней».
*
События 1786 года в жизни Гёте, о которых Скрижаль уже знал, указывали ему на скорое окончание этой школы любви. Конечно, Гёте никак не помышлял вести такие уроки для кого бы то ни было. Больше того, неизвестно, хотел бы он, чтобы кто-нибудь читал его письма, адресованные Шарлотте фон Штайн, даже после его смерти. Мысленно прося прощения у Гёте за вторжение в его личную жизнь, пусть даже за чертой этой жизни, Скрижаль уверял его в допустимости такого ученичества.
Любовь, даже если это чувство к одному и только к одному человеку, расширяет границы личности, — границы существования любящего. Хочет того любящий или нет, эти границы в какой-то мере, — в степени, зависящей от характера и силы любви, — размываются и могут делать любящего причастным к любви как началу, которое стремится объединить множество людей. Эта вовлечённость во всеохватное высокое чувство роднит любящих и когда-то любивших, делая тем самым каждого из них каким-то образом причастным к индивидуальному чувству другого, живущего или когда-то жившего человека. Такое единение возможно; оно становится действительно реальным благодаря причастности всех разумных, высокоразвитых существ к феномену жизни. Эти глубоко скрытые, но поддающиеся обнаружению связи не раз позволяли Скрижалю осознать себя живущим одной жизнью с человеком из другой эпохи. Чаще всего это случалось благодаря особенностям разума, который так же как любовь не имеет границ. И тем в большей степени такое единение становится естественным, позволяющим прожить жизнь другого человека как свою благодаря союзу разума со вторым высшим проявлением жизни — с любовью.
Стыдится нужно злобы, равнодушия к бедам людей, подлости и многих других пороков. Любовь — высшее чувство, на которое способен человек; её не следует прятать, её нечего стесняться.
Вопрос о правомочии любви к замужней женщине, как произошло с Гёте, оставался открытым. Когда-то Скрижаль сам испытал такое чувство, которое захватило его, не спросив, а можно ли возникнуть. И случилось это с ним даже не один раз. Задав себе вопрос, согласился бы он сам, если бы опубличивание его увлечённости замужней женщиной, никому не повредив, помогло кому-то укрепить своё чувство или уяснить особенности мира любви, Скрижаль ответил себе утвердительно. Незаконнорожденный ребёнок, какими бы ни были его родители и как бы ни грешили они, остаётся невинным существом. И если такой ребёнок, повзрослев, будет жить достойной жизнью, то будет радовать других, и любить, и помогать другим людям, для чего и рождается человек.
*
В сентябре 1786 года Гёте в очередной раз в своей жизни сбежал от любимой женщины. Одиннадцатью годами раньше, уехав из Франкфурта от Лили, он решил отправиться в Италию. Тогда известие о прибывшем за ним экипаже, — прибывшем, чтобы увезти его в Веймар, — изменило планы Гёте. В этот раз его на пути в Италию ничто не остановило.
*
Такое бегство вроде бы ничто не предвещало. Гёте не уставал выражать Шарлотте — каждый раз иначе — своё глубокое, неслабевшее чувство любви. Скрижаль занёс в свой архив сначала отдельные фразы из множества сохранившихся писем и записок Гёте, адресованных Шарлотте фон Штейн в 1785 году.
11 января: «Все ищут свой рай где-то вдали; как же я рад, что мой так близко».
Конец февраля, с французского: «...Сегодня вечером я вновь говорю тебе, что люблю только тебя и что твоя нежность — самое большое моё счастье».
Йена, 10 марта: «Находясь далеко от тебя, я чувствую пустоту, которую ничем не могу заполнить».
15 марта: «У меня лишь два бога: ты и сон. Вы исцеляете во мне всё, что можно исцелить, и поочерёдно служите средством защиты от злых духов».
Ильменау, 2 июня: «Я люблю тебя живой, глубокой, вечной любовью и всегда с нетерпением, как небесного блаженства, жду тех дней, когда буду жить с тобой у подножия древних гранитных гор».
Ильменау, из второго письма от 7 июня: «Люби меня и будь уверена в моей любви».
Нойштадт-ан-дер-Орла, 27 июня: «Будь здорова, моя дорогая Альфа и Омега, ты воплощение моих радостей и страданий; если тебя нет со мной, чем же я могу обладать? Если ты моя, чего же мне может не хватать?».
Скрижаль не мог вспомнить, откуда это словосочетание — «Альфа и Омега», означающее первую и последнюю буквы греческого алфавита. Поискав, он сразу нашёл, что в первой главе Книги Откровения сам Бог говорит: «Я — Альфа и Омега».
Письмо от 27 июня Гёте послал Шарлотте в Карлсбад, куда она отправилась для лечения минеральными водами. Он приехал в Карлсбад 5 июля и поселился в гостевом доме рядом с домом, где жила Шарлотта. Её муж остался при Веймарском дворе исполнять свои служебные обязанности. В течение месяца Гёте не только проводил много времени вместе с Шарлоттой. В свои 36 лет он уже испытывал проблемы со здоровьем и тоже проходил в Карлсбаде курс лечения. Совершая пешие прогулки по окрестностям, Гёте собирал образцы горных пород и минералов. Несколькими месяцами ранее он заинтересовался ботаникой, и теперь в Карлсбаде он занялся сбором местных растений и принялся за изучение трудов Карла Линнея.
Шарлотта уехала из Карлсбада в первой половине августа, Гёте — чуть позже, 16-го числа.
8 сентября: «Люби меня, лучшая из всех женщин, которых я когда-либо знал; храни меня по-настоящему, по-настоящему единственного, и верь, что я твой и хочу и должен остаться твоим».
24 октября: «От моей Лотты будет полностью зависеть, как и где я проведу сегодня свой день. Если она останется дома, я приду к ней, принеся с собой работу, а также еду на обед и ужин. Если же она захочет выйти в свет, тогда я останусь дома, буду усердно трудиться и наслаждаться счастьем её близости только тогда, когда Двор её отпустит».
Из писем Гёте и его коротких фраз в дневнике было ясно, что в течение какого-то времени он и Корона Шрётер были любовниками. Почти из тысячи трёхсот его писем Шарлотте фон Штайн, которые Скрижаль уже прочёл, он не мог уяснить, была ли в отношениях Гёте и Шарлотты сексуальная связь. Походило на то, что при всём духовном родстве этих двух людей отношения между ними оставались платоническими, хотя стремление к физической близости со стороны Гёте явно прослеживалось.
Гота, 14 ноября: «Я привязан к тебе каждой фиброй своего существа... Моё сердце льнёт к тебе с глубочайшей страстью».
*
Чем дальше продвигался Скрижаль в чтении корреспонденции Гёте, тем реже выписывал слова о любви, адресованные Шарлотте. Эти признания оставались столь же частыми, столь же искренними и трогающими, но Скрижаль решил пожалеть своё время. Однако очередное признание Шарлотте из писем 1786 года, побудило его надолго задуматься, и он продолжил брать уроки у Гёте.
14 марта: «Не уставай, от того что я часто повторяю тебе, что всей душой тебя люблю».
24 апреля: «Я тебя очень люблю».
Письмо Шарлотте от 28 июня заканчивалось стихотворными строчками. Скрижаль занёс подстрочник:
Откуда мы родом?
Из любви.
Как мы могли бы погибнуть?
Без любви.
Что помогает нам всё преодолеть?
Любовь.
А можно ли найти любовь?
Благодаря любви.
Что не даёт нам долго горевать?
Любовь.
Что будет нас всегда объединять?
Любовь.
В это время, в июне 1786 года, Гёте уже договаривался с начинающим издателем Георгом Гёшеном о выпуске в Лейпциге восьмитомного собрания своих сочинений. Перед поездкой в Карлсбад он отправил Гёшену и Фридриху Бертуху — партнёру Гёшена в издательском деле — письмо, в котором привёл содержание каждого из восьми томов. «Что касается первых четырёх томов, я могу с уверенностью сказать, что они будут содержать указанные произведения, — сообщил им Гёте в этом письме. — Как же мне однако не хватает убежища и покоя, чтобы завершить работы, предназначенные для шестого и седьмого томов...». В содержание седьмого тома он включил начатую им пьесу «Торквато Тассо» и фрагмент из «Фауста».
*
Между Гёте и Шарлоттой была договорённость встретиться в Карлсбаде. В начале июля 1786 года она уже принимала там лечебные процедуры. Гёте оставался в Веймаре, потому что герцогиня Луиза должна была вот-вот родить, и ему положено было дождаться появления на свет этого ребёнка.
В очень большом письме от 9 июля, отправленном Шарлотте в Карлсбад, Гёте в ряду многих своих увлечённостей особо выделил интерес к биологии: «Меня занимают тысячи идей, то радостных, то мучительных. Растительный мир вновь бушует в моей душе; я не могу избавиться от него ни на мгновение и при этом делаю заметные успехи».
18 июля герцогиня благополучно родила дочь. Неделю спустя Гёте был уже в Карлсбаде. В начале августа сюда приехал также герцог Карл Август и семья Гердера. Помимо общений с Шарлоттой, с герцогом, с Гердером и представителями европейской аристократии, которые как все приехавшие сюда, включая Гёте, проходили курс оздоровления термальными водами, он занимался правкой и доработкой текстов перед их отсылкой издателю. Гёте и в этот, второй свой, приезд в Карлсбад продолжал изыскания в геологии и ботанике; он ходил по горам и совершил поездку для осмотра одной из шахт.
28 августа представители Веймарского двора, находившиеся в Карлсбаде, включая самогó герцога, торжественно отпраздновали здесь 37-летие Гёте. Шарлотты в этой компании уже не было; она уехала из Карлсбада двумя неделями раньше. А 3 сентября Гёте тайно, ни с кем не попрощавшись, в три часа ночи сел в карету и укатил. В Веймар он вернулся из Италии спустя почти два года.
*
Зная, что Гёте фактически сбежал от Шарлотты, хотя уверял её, что привязан к ней всеми фибрами своего существа, Скрижаль за чтением последующих писем Шарлотте, которые датированы июлем-августом этого, 1786-го, года, почему-то ожидал увидеть свидетельства если не разрыва в отношениях Гёте с этой замужней женщиной, то охлаждения его чувства к ней. Однако Скрижаль ошибся.
Письмо Шарлотте от 16 августа заканчивалось словами: «А теперь — прощай и люби меня; прежде чем покинуть Карлсбад, я напишу тебе, — я чувствую душевную близость к тебе. Ты всегда должна быть со мной; мы жили бы хорошо».
Из письма от 22–23 августа. —
22-го: «Я всегда думаю о тебе, чем бы я ни занимался».
23-го: «Я очень люблю тебя, и только благодаря тебе жизнь становится для меня ценной».
Из письма от 30 августа: «Я всем своим существом твой и радуюсь жизни в тебе».
И всё же неудовлетворённость Гёте и даже боль, которую приносил ему характер отношений с любимой женщиной, чувствуются в его письме Шарлотте от 1 сентября: «Повторяю, что я очень тебя люблю. [...] До сих пор я многое переносил молча и ни о чём не мечтал так сильно, как становлении наших отношений таким образом, чтобы никакая сила не могла им навредить. В противном случае я не хочу жить рядом с тобой и предпочту остаться одиноким в мире, в который сейчас отправляюсь».
Гёте пообещал прислать Шарлотте свои рисунки и сообщить свой адрес. К этому письму он приложил своё письмо Фрицу, младшему сыну Шарлотты. Передав привет её среднему сыну Эрнсту, её мужу и сестре, он добавил: «Люби меня и скажи мне об этом, чтобы я мог радоваться жизни».
*
В числе многих писем, которые Гёте отправил в эти несколько предотъездных дней, одно, от 2 сентября, было адресовано герцогу Карлу Августу. В этом письме он попросил герцога предоставить ему отпуск на неопределённый срок и заверил, что все служебные дела, порученные ему, организованы таким образом, что в течение некоторого времени они будут выполняться без его надзора. Гёте упомянул, в частности, о том, что герцог сам призывал его думать о себе, о своих интересах. Сообщив о завершении подготовки к изданию первых четырёх томов своих сочинений, он продолжил: «...Чтобы закончить последние четыре, мне нужны вдохновение и настроение; я отнёсся к этому делу слишком легкомысленно... Всё это, а также многие другие совпадающие обстоятельства вынуждают меня скрыться в тех уголках мира, где я совершенно неизвестен; я отправляюсь в одиночку под чужим именем и надеюсь на лучшее в этом несколько странном, как может показаться, начинании».
Два письма от 2 сентября Гёте адресовал Филиппу Зайделю, который к этому времени был ему не слугой уже, а другом и доверенным лицом. Зайдель занимал теперь должность финансового чиновника при Веймарском дворе. Одно из этих писем содержало инструкции Гёте, касавшиеся подготовки издания его сочинений, а в другом он сообщил, в частности, адрес в Риме, куда Зайдель в экстренном случае может отправить ему почту. Письмо с этим адресом Гёте попросил никому не показывать.
*
С самого первого дня своего тайного бегства из Карлсбада до приезда в Рим 29 октября 1786 года Гёте вёл очень подробные дневниковые записи. Он вёл их для Шарлотты фон Штайн. Гёте рассказывал ей о людях, с которыми общался, и о том, что видел: об архитектуре, о музеях, театрах, церквях и дворцах тех городов, где останавливался; он делился с Шарлоттой своими впечатлениями о тех картинах, бюстах и статуях известных художников и скульпторов, которые увидел, о тех спектаклях, операх, балетах, комедийных представлениях и трагедиях, которые посмотрел, о погоде в тех местах, где бывал, и о многом, многом другом. Ему очень помогали знания итальянского и других языков: он общался с путешественниками из разных стран. В первоначальном виде эти дневниковые записи объёмом около двухсот книжных страниц были опубликованы только в 1887 году. Скрижаль поначалу не собирался делать выписки, но так же как случилось с чтением писем Гёте, он увидел, что дневник несёт в себе нечто важное для него.
*
Ровередо, 12 сентября: «Как же сильно я хочу, чтобы ты хоть на мгновение оказалась рядом и разделила со мной удовольствие от открывающегося вида».
Виченца, 21 сентября: «Мои размышления о людях, народе, государстве, правительстве, природе, искусстве, обычаях и истории не прекращаются, и не испытывая ни малейшего напряжения, я получаю от этого огромное удовольствие и пищу для размышлений. Ты знаешь, о чём мне говорит существование вещей, и я целыми днями веду диалог с вещами».
Виченца, 25 сентября: «Не могу передать словами, сколько человечности я приобрёл за это короткое время. Но я чувствую также, какими несчастными, одинокими людьми мы должны быть в малых суверенных государствах... Никогда прежде я не ощущал столь глубоко ценность общения и радость от предстоящей встречи с близкими, находясь вдали от них. [...] Я пишу тебе так много, потому что знаю: это принесёт тебе радость. [...] Я всей душой с тобой, и моя самая заветная надежда — снова тебя увидеть».
Падуя, 27 сентября: «О если бы мы только знали, как много мы значим друг для друга, когда мы вместе».
*
Падуя, продолжение большой записи от 27 сентября: «Я снова нашёл замечательные подтверждения своим ботаническим идеям. Это непременно произойдёт, и я продвигаюсь ещё дальше. Только странно, а порой и пугает, что так много всего одолевает меня одновременно, чему я не могу сопротивляться, и что моё существование растёт как снежный ком. Порой кажется, что мой разум не может ни постичь, ни вынести всё это, и тем не менее всё развивается внутри, и я не могу без этого жить».
Венеция, 1 октября, 8 вечера: «Сегодня я приду к тебе позже обычного, хотя мне есть о чём тебе рассказать. [...] Я задумался о здешней проблеме нечистот. На самом деле, на этот счёт существуют городские правила: мусор складывают по углам, и я вижу большие суда, которые курсируют по каналам или стоят наготове, собирая отходы. Жители окрестных островов используют их в качестве удобрения. И всё же непростительно, что город не содержится в чистоте... [...] Гуляя, я не удержался и набросал план того, каким образом это осуществить».
С архитектурой дела идут всё лучше с каждым днём. Когда попадаешь в воду, учишься плавать».
Венеция, 7 октября, вечером: «Сегодня утром я присутствовал на торжественной мессе, которую дож должен был отслужить в этот день в честь давней победы над турками. Служба проходила в церкви св. Иустины. [...] Мне, беглецу с севера, эта церемония доставила большое удовольствие. [...]
Скуола святого Марка. Прекрасные картины Тинторетто, которого я давно люблю и люблю всё больше. [...]
Спокойной ночи, любовь моя; я устал от долгой ходьбы и подъёмов на мосты».
Венеция, 10 октября: «Сегодня я начал просматривать свой дневник и готовить его к отправке. Теперь эти бумаги нужно сброшюровать и отправить тебе на рассмотрение. [...]
Слава Богу, мне снова становится дорого всё, что было для меня ценным в юности. Как я счастлив быть с римской историей, с древними писателями! И с каким благоговением я читаю Витрувия!
Теперь я могу сказать это, могу признаться в своём недуге и глупости. Несколько лет я не мог смотреть на латинских писателей, не мог прикоснуться ни к чему, что хотя бы отдалённо напоминало об Италии, не испытывая при этом мучительной боли. [...]
Если бы я не принял решение, которое сейчас выполняю, я бы просто пропал и лишён был способности к чему-либо, настолько сильным стало в моей душе желание увидеть эти места своими глазами».
Уезжая из из Венеции в Рим, Гёте отправил Шарлотте все свои дневниковые записи, сделанные начиная с 3 сентября, — со дня его отъезда из Карлсбада.
Первый этап моего путешествия позади, да благословит небо остальные, и прежде всего последний, который приведёт меня обратно к тебе. [...]
Приложения и рисунки я положил в коробку, в которой привезут кофе. Это лучший сорт из Александрии, который здесь можно найти. Ты получишь 25 фунтов; 5 из них передай правящей герцогине с моими наилучшими пожеланиями, 5 — Гердерам, а остальное оставь себе. Если кофе придётся тебе по вкусу, я достану ещё.
Будь здорова. Не хочется заканчивать. Если всё сложится хорошо, ты получишь это до конца октября, а дневник второго этапа ты должна получить к концу ноября. Так я снова стану близок к тебе и останусь с тобой. Будь здорова. Передавай привет своим. Далеко ли, близко ли — я твой».
*
Болонья, 20 октября, вечер: «Сегодня был ясный, замечательный день, который я провёл под открытым небом. Едва я снова оказался в горах, как мне сразу захотелось поделиться с тобой своими наблюдениями по минералогии. Я поехал в Падерно, где добывают болонский камень — гипсовый шпат, который после обжига светится в темноте. [...]
Сегодня был совершенно прекрасный и счастливый день, мне не хватало лишь тебя».
Рим, 30 октября, ночь: «Несколько слов после очень насыщенного дня! Сегодня утром я осмотрел главные руины древнего Рима, вечером — собор Святого Петра, и теперь я прошёл инициацию».
В Риме Гёте поселился в доме, где обосновались несколько немецких художников. Он сообщил об этом друзьям в письме от 1 ноября 1786 года, в котором назвал этих шесть друзей-адресатов поимённо: герцог Карл Август, герцогиня Луиза, герцогиня-мать Анна Амалия, Шарлотта фон Штайн, Иоганн Готфрид Гердер и Карл Людвиг фон Кнебель. Через два дня Гёте отправил письмо лично Карлу Августу, где пояснил, что продолжительность его пребывания в Италии будет зависеть от желания герцога, от того, насколько допустимо его отсутствие в Веймаре в течение некоторого времени. «В конечном счёте, единственное моё желание — чтобы вы сохранили любовь ко мне, с тем чтобы вернувшись, я мог насладиться новой жизнью вместе с вами», — заключил он.
Помимо того что Гёте вёл для Шарлотты дневниковые записи, он слал ей и письма. В одном из них, отправленном в это же время, в первой половине ноября, он попытался утешить её: «Не огорчайся, дорогая моя, что твой любимый уехал далеко; он вернётся к тебе лучше и счастливее». Гёте делился с ней всеми своими радостями от увиденного в Риме. В письме Шарлотте от 2 декабря он выразил это словами: «Всё, что мне только удаётся заполучить, я хватаю, беру и приношу тебе».
В его корреспонденции, отправленной из Рима до конца этого, 1786-го, года Скрижаль нашёл также и прочёл письма и Фрицу, сыну Шарлотты, и Зайделю, и родной матери, и Гердеру, и Кнебелю, и Карлу Августу, и герцогине Луизе, и Виланду, и Фойгту, и тому же придворному кругу друзей. В большом письме от 2 декабря, адресованном этим шести друзьям, Гёте подробно рассказал, где побывал и что увидел, а затем заключил: «Не знаю, остался ли я прежним; мне кажется, я изменился до самой глубины души». Тогда же, в начале декабря, в письме Гердеру Гёте сообщил об архитектурных шедеврах и произведениях искусства, которые его восхитили, а также о приливе вдохновения, которое он испытывает после долго творческого застоя. «С этим местом связана вся история мира, и я считаю своим вторым днём рождения, подлинным возрождением, тот день, когда я вошёл в Рим», — продолжил Гёте. Наряду с выражением искренних чувств привязанности к друзьям, он часто заканчивал письма не только Шарлотте, но и Фрицу, и Зайделю, и Гердеру, и Кнебелю словами «Люби меня».
Он ответил Шарлотте небольшим письмом, датированным тем же днём, 9 декабря. «И это всё, что ты хотела сказать другу, любимому человеку, который так долго ждал от тебя доброго слова. Тому, кто не прожил ни дня — нет, даже часа — не думая о тебе с тех пор, как покинул тебя», — поразился он. Письмо заканчивалось словами: «Я не стану рассказывать, как твоя короткая записка разорвала моё сердце. Будь здорова, единственная, и не ожесточай своего сердца против меня».
Три дня спустя, видимо отойдя от шока, Гёте отправил Шарлотте короткое письмо, из которого следует, что она всё ещё не получила посылку с его дневниковыми записями. «Теперь, когда я увидел Рим, я хочу с благодарностью воспринять всё то хорошее, что ждёт меня поблизости и в дороге, а затем вновь отправиться навстречу своему самому заветному желанию — быть с тобой», — заключил он перед тем как попрощаться.
Следующее сохранившееся письмо Шарлотте запечатлело то, что Гёте испытал боль не столько от обиды за холодность короткой полученной от неё записки, сколько от того, что причинил страдания любимой женщине. В этом большом письме, датированном 13–16 декабря, он, заверил Шарлотту в своей любви к ней и продолжил: «Твоя записка причинила мне боль, и главным образом потому, что я сделал больно тебе. Ты намерена хранить молчание? Ты хочешь отозвать свидетельства своей любви? Ты не сможешь сделать этого, не пережив больших страданий, и в этом виноват я». После слов прощания Гёте повторил то, в чём и прежде уверял Шарлотту: «Я твой больше, чем когда-либо».
Письмо Шарлотте от 20–23 декабря Гёте начал со слов, что ещё не получил от неё ни одного письма. Далее, в частности, он пояснил происходящее с ним: «Подобно тому, как я воспринимаю природу, теперь я воспринимаю искусство; я обретаю то, к чему давно стремился: более полное понимание величайших творений человечества, и моя душа в этом отношении продолжает развиваться и открывает для себя более широкие горизонты». За проставленной под письмом датой 23 декабря следовало его продолжение. Оно начиналось со слов: «Вечером 23 декабря». Гёте благодарил Шарлотту за полученное, наконец, от неё письмо. Его переполняли чувства: «Любовь моя! Любовь моя! Прошу тебя, преклонив колени, с мольбой: облегчи моё возвращение к тебе, чтобы я не остался изгнанником в этом огромном мире. Прости меня великодушно за причинённые тебе обиды и поддержи меня. Пиши мне часто и подробно о том, как ты живёшь, что у тебя всё хорошо и что ты меня любишь». За последующими уверениями в любви и просьбой любви следовало: «В жизни и смерти — твой».
*
В январе наступившего, 1787-го, года Гёте отправил Зайделю законченную им переработку трагедии «Ифигения в Тавриде», — отправил для пересылки издателю. Её сюжет Гёте взял из древнегреческой трагедии Еврипида с почти таким же названием. Первую версию этой пьесы, прозаическую, в постановке которой в Веймаре в 1779 году он и Корона Шрётер сыграли главные роли, Гёте теперь переписал классическим белым стихом.
Скрижаль нашёл эту пьесу хорошо сделанной, содержание её — интересным, местами — очень трогательным, местами — наивным. Действие происходит в Тавриде — стране варваров, скифов, которые согласно своим диким обычаям казнили всех приезжавших к ним чужеземцев. Исключение эти пращуры крымчан допустили только тогда, когда в Тавриде появилась гречанка Ифигения, дочь царя Микен. Её чудесным образом перенесла сюда богиня Диана и сделала жрицей местного храма. Царь скифов хотел взять Ифигению в жёны, но гордая гречанка вежливо, дипломатично, отказала ему, и он смиренно принял её отказ. Когда в Тавриду тайно приплыли на корабле греки, двоих из них — Ореста и его друга — скифы схватили и должны были согласно их закону казнить. Из продолжительного трогательного разговора, который состоялся между Ифигенией и Орестом, она поняла, что перед ней — её родной брат, и она сказала ему об этом. Орест поначалу не поверил. Он был отягощён грехом убийства их общей с Ифигенией матери, и хотел смерти. Однако в конце концов он осознал, что встретил сестру. Они решили бежать, пока живы, — сесть на поджидавший их корабль и отплыть на родину. Но героиню пьесы начинает мучать совесть: Ифигения не хочет обманывать царя скифов, который был добр к ней. Она побуждает царя совершить благородный поступок: позволить ей с братом и соотечественниками покинуть Тавриду. И царь согласился на это. Однако Ифигении недостаточно было простого позволения на отъезд. Она попросила у царя варваров благословения и установления между скифами и греками закона гостеприимства. Со своей стороны она пообещала, что когда встретит скифа на своей родине, то примет его как бога. Очевидно Гёте очень спешил закончить эту пьесу. На просьбы Ифигении о благословении и на её предложение установить нерушимую дружбу между двумя народами царь промолвил только два слова, которыми заканчивается пьеса: он пожелал уезжающим всего хорошего.
Прочитав эту пьесу, Скрижаль понял, что реальные события, происходившие в жизни автора «Ифигении в Тавриде», ему интереснее и важнее занимательных, но порождённых творческим воображением перипетий этого и других драматических произведений Гёте. Скрижаль вернулся к чтению писем.
*
В письмах 1787 года Гёте благодарил Карла Августу за понимание причин его бегства и за готовность ждать его возвращения на службу. Гёте собирался вернуться в Веймар в августе этого года, но герцог сообщил, что не ждёт его раньше Рождества.
В конце февраля Гёте уехал из Рима в Неаполь, где провёл месяц; из Неаполя он отплыл на Сицилию и путешествовал по острову в течение полутора месяцев, после чего через Неаполь вернулся в Рим. В начале лета он попросил герцога разрешить ему остаться в Италии до Пасхи следующего года, и Гёте получил такое согласие. В письме от 28 сентября он поблагодарил Карла Августа за продление отпуска и пообещал, что ни день, ни даже час не потратит впустую. Как видно отвечая герцогу на вопрос о любовных похождениях в Италии, Гёте в том же письме сообщил: «Я по-прежнему живу уединённо, и (не знаю, нужно ли хвалить это или порицать) женщины не занимают меня. Я общаюсь только с Ангеликой, достойной уважения любого порядочного человека». Ангелика Кауфман, жившая в Риме, была известной в Европе художницей. Гёте часто обсуждал с ней законы и особенности мира живописи; он читал ей свои произведения и посещал с ней музеи.
В письмах Шарлотте и друзьям Гёте рассказывал, что его чувства становятся всё более утончёнными, а дух — всё более целеустремлённым, что он учится познавать себя и свои возможности, что он обрёл в Италии способность наслаждаться жизнью, наслаждаться историей и поэзией античности, что впервые в жизни по-настоящему счастлив. В этом году он не только закончил стихотворную версию пьесы «Ифигения в Тавриде», но и завершил давно начатую работу над трагедией «Эгмонт». Гёте с особым усердием изучал в Риме пейзажную живопись и рисовал пейзажи; он открыл в себе художника. Он продолжил здесь и свои изыскания в ботанике.
Гёте сильно переживал, что своим тихим отъездом в Италию причинил боль Шарлотте. Он просил у неё прощения, просил остаться с ним и не переставать любить его. Очевидно, в первых полученных от неё строчках сквозила отчужденность. Во всяком случае в его очень большом письме Шарлотте от 17–20 января, написанном с любовью и на «ты», у него проскочило обращение на «вы» во фразе «...не знаю, какое решение вы примете относительно моего отсутствия». Но в первом февральском письме, датированном 1–3 числом и тоже растянувшемся на много страниц, Гёте обращался к Шарлотте уже в подъёме духа: «Теперь я могу взяться за дело с радостью, ведь у меня есть твоё письмо, в котором ты пишешь, что любишь меня и что тебя радуют мои письма и вести. Как бы мне хотелось дать тебе гораздо больше!».
В конце такого же письма-исповеди Шарлотте от 13–17 февраля он после заверений «Остаюсь твоим...», после просьб передать приветы сыну Фрицу, и мужу, и герцогине сделал приписку: «Все твои письма сжигаются немедленно, хотя и с большой неохотой. Но да будет воля твоя».
*
Перед отъездом из Рима в Неаполь, в письме от 21 февраля, Гёте высказал Шарлотте то, что у него наболело. Скрижаль увидел в этих строчках желание не только духовной, но и физической близости с любимой женщиной после десяти с лишним лет отношений с ней: «О дорогая Лотта, ты не знаешь, какое насилие я чиню над собой и как мысль о том, что ты не моя, — как бы я ни крутил её, — изматывает и мучит меня. Я хочу дарить тебе свою любовь во всех формах, всегда, всегда; прости меня, что я вновь говорю о том, что так долго сдерживал и замалчивал. Если бы только я мог рассказать тебе о своих переживаниях, о своих мыслях этих дней, часов самого глубокого одиночества». Эти муки, как понимал Скрижаль, Гёте испытывал на протяжении десяти лет. В словах Шарлотты, назвавшей в письме Циммерманну своего друга святым, была немалая доля правды.
*
Шарлотта фон Штайн была матерью троих сыновей. Младший из них, Фриц, сильно привязавшийся к Гёте, жил больше у него, чем у своих родителей. И Эрнст, средний сын Штайнов, уже взрослый парень, тоже тянулся к нему. Шарлотта при большом желании, продиктованном силой любви, могла пройти этот нелёгкий путь и пренебречь сплетнями, как сделала это Каролина Шлегель. С учётом положения, которое Гёте занимал при Веймарском дворе, брак стал бы возможен. Однако платоническая любовь на стороне видно устраивала Шарлотту. Она фактически не отпускала Гёте и даже обиделась на него за отъезд, как будто у неё без её ведома отняли часть собственности. Гёте же и после того признания о своих мучениях слал ей из Италии письма со словами о любви к ней, о верности ей, о том, что принадлежит только ей; он благодарил Шарлотту за её любовь и преданность.
*
Скрижаль опять отложил на время чтение писем и взялся за чтение трагедии «Эгмонт», которую Гёте после многих лет работы завершил в Италии. События пьесы происходят Брюсселе в 1566–1568 годах, когда Брюссель был частью Нидерландов, а Нидерланды находились под властью короля Испании. Главный герой трагедии, граф Эгмонт, военачальник и государственный муж, защищавший интересы своих соотечественников, — реальная историческая личность. Когда испанцы стали насаждать в Нидерландах католичество с её инквизицией, они встретили противодействие местных жителей, кальвинистов. Для усмирения протестантов-иконоборцев король Испании Филипп II послал в Брюссель войско во главе с герцогом Альбой, очень жестоким человеком. Граф Эгмонт был против насилия с обеих сторон и считал, что людям нельзя навязывать веру силой, за что и поплатился жизнью. Трагедия заканчивается его арестом и казнью.
Так же, как пьесу «Ифигения в Тавриде», Скрижаль нашёл эту трагедию интересной, но с налётом искусственности в диалогах и особенно в длинных монологах, которые почти все её герои произносят, оставаясь наедине с собой. И так же как в «Ифигении в Тавриде», Скрижаль встретил здесь одновременно и наивные, и трогательные сцены, в частности — то, как скромная застенчивая девушка Клерхен тщетно пытается поднять запуганных горожан на восстание, чтобы спасти Эгмонта — своего любимого, которого Альба бросил в тюрьму. Клерхен кончает с собой, — выпивает яд.
Последние слова Эгмонта звучат уж очень пафосно. Он произносит их, когда находится один в тюремной камере, перед тем как за ним пришли испанские солдаты, чтобы увести его на казнь. «...Я умираю за свободу, ради которой я жил и сражался и ради которой жертвую собой», — произносит Эгмонт. Финал этой трагедии напоминал последнюю сцену драмы «Гёц фон Берлихинген с железной рукой», где рыцарь Гёц, умирающий в тюрьме от ран, восклицает: «Свобода! Свобода!». Правда, возгласы Гёца следовало понимать в том смысле, что он освобождается от своей смертной оболочки.
Скрижаль не был посвящён в историю Нидерландов столь же глубоко, как Гёте, но главное помнил. Начавшиеся здесь казни, конфискации имущества и введение новых налогов вызвали партизанскую войну и вооружённое восстание нидерландцев против испанского владычества, что в конце концов привело к образованию нового государства — Республики Соединённых провинций.
*
В последних письмах, отправленных друзьям из Италии, Гёте делился с ними своими переживаниями, — тем, насколько тяжело ему далось расставание с Римом. Незадолго перед отъездом домой, в марте 1788 года, он попросил у герцога о продлении отпуска — об отсрочке выхода на работу после возвращения в Веймар; он объяснил это необходимостью подвести итоги своего путешествия и поработать над своими текстами для включения их в последние из восьми томов издававшихся сочинений. Карл Август понимал стремления творческой натуры своего тайного советника; он и в этот раз ответил ему согласием. В течение всей полуторагодичной отлучки — по сути самовольной — Гёте продолжал получать жалованье.
Он вернулся в Веймар в июне. Здесь его боль от разрыва с творческим духом Рима и от фактической потери своей свободы обострилась. Страдания Гёте усиливались тем, что друзья не понимали его сетования об утраченном. Впрочем этого нельзя сказать о герцоге, который вскоре освободил его от обязанностей по управлению финансами, а также от заведования военным и дорожным ведомствами. В дальнейшем Гёте главным образом ведал делами в области культуры и науки, в частности — отвечал за работу Йенского университета, руководил придворным театром, курировал школу рисования, исполнял обязанности директора главной библиотеки герцогства. При этом он оставался членом Тайного совета, сопровождал Карла Августа в поездках, имевших политические и военные цели, возглавлял комиссию по гидротехническим сооружениям, участвовал в работе горнодобывающего управления в Ильменау, руководил на протяжении ряда лет работами по строительству Веймарского замка.
*
О том, какой взлёт чувств, какую окрылённость, какой прилив вдохновения испытал Гёте, запечатлели его стихи, написанные в этом, 1788-м, году.
Стихотворение «Посещение» — о том, как влюблённый автор открыл ключом запертую дверь, чтобы тайком навестить свою ненаглядную, и увидел её спящей: она уснула на диване за вязанием, со спицами в руках. Он неслышно сел около неё и раздумывал, будить её или нет. Он с восхищением рассматривал её закрытые глаза, которые так пленяют, когда глядят на него, и её губы, которые дарят ему поцелуи, и руки, которые обычно обнимают его. Любуясь красотой своей милой и радуясь своему чувству любви к ней, он долго сидел так и не решился разбудить её. Тихо положив два апельсина и две розы на столик, он ушёл и закрыл за собой дверь на ключ. Перевод последних трёх строчек Скрижаль сохранил:
Когда я ночью этой снова ангела увижу,
сколь радостно она вознаградит меня вдвойне
за эту жертву трепетной моей любви.
«Утренняя жалоба» — тоже довольно большое стихотворение — начиналось с вопроса:
О своенравная, любимая девчонка,
скажи мне, чем я это заслужил,
что ты меня так мучишь, —
что не сдержала слова?
Накануне вечером любимая пообещала автору прийти к нему под утро. Ожидая её, он оставил дверь приоткрытой. На протяжении всей ночи он вслушивался в тишину, улавливал каждый звук в надежде услышать её шаги. Но наступило утро, стали усиливаться звуки просыпающегося города, и наконец лучи ненавистного солнца проникли в его окна. Он вышел в сад в надежде увидеть любимую, но и там её не было.
Короткое стихотворение «Дерзкое и радостное», Frech und froh, было о том, что автор отвергает муки любви, а приемлет лишь наполненность жизни пламенными взглядами и страстными поцелуями.
За чтением этих стихов Скрижаль вспомнил одно из суждений Гёте, и он нашёл это высказывание в письме от 22 февраля 1788 года, отправленном из Рима Гердеру: «С каждым днём мне становится всё яснее, что я по сути рождён для поэзии...». Скрижаль сравнил свои впечатления от прочитанных пьес Гёте с восприятием прочитанных стихов и подумал о правоте этих слов: у Гёте, — по крайней мере за год до его 40-летия, — лучше, трогательнее и весомей получалось выразить свои, искренние, ненадуманные чувства и мысли в стихах, чем в диалогах и монологах героев этих пьес.
*
До конца 1790 года Гёте завершил цикл из двадцати четырёх стихотворений, который он назвал «Римская эротика»; в письмах друзьям он называл их одним словом — «Эротика». В этих стихах Скрижаль увидел счастливый, торжествующий отклик поэта на вспыхнувшую в его душе любовь к женщине. В них нашла выход и охватившая Гёте любовь к богатому многообразному наследию Древнего Рима. Тема любовных отношений автора вплетена здесь в темы древнеримской и древнегреческой мифологии.
В 1795 году двадцать стихотворений из этого цикла под названием «Римские элегии» были опубликованы в журнале Фридриха Шиллера «Оры». Публикация встретила резкую критику блюстителей пуританской морали за прославление в них плотской любви. Четыре элегии, — самые откровенные и выходившие далеко за рамки приличия в понимании этих рамок большинством из современников Гёте, — были впервые опубликованы спустя больше чем столетие.
Первая из двадцати элегий в том порядке, в котором они появились в журнале «Оры», заканчивается строчками:
Ты — целый мир, о Рим, но без любви
мир не был бы миром и Рим бы не был Римом.
Вторая элегия начинается со строчек о том, что автор находится в надёжном укрытии, вдали от дам и господ из высшего света, которые ведут свои скучные беседы о родственниках и политике. В этом укрытии, дарованном ему Амуром, он — вместе с любимой. Она — бесстрашная натура, римлянка душой, — интересуется не новостями, а желаниями мужчины, которому отдала себя; «Она разделяет пламя, которое сама зажгла в его груди...».
В следующеей элегии автор уверяет любимую: не нужно переживать о том, что так быстро предалась ему, ведь у него нет никаких низких мыслей. Стрелы Амура действуют на всех по-разному, поясняет он, и приводит примеры, в частности — любовь Афродиты к пастуху Анхису, и тем самым он словно возвышает любимую до богини:
Во времена героев, когда боги и богини любили,
за взглядом следовало желание, за желанием — наслаждение.
Ты думаешь, долго Богиня Любви размышляла,
Когда в роще Идейской однажды ей приглянулся Анхис?
В элегии, которая начинается со слов «Мы благочестивые влюблённые...» — Fromm sind wir Liebende... — автор сравнивает влюблённых с римлянами, которые принимали в свои пенаты богов и богинь других народов. Влюблённые посвящают свои молитвы прежде всего богине, имя которой — Случай. Она предстаёт перед людьми в разных обличиях. Однажды и автор встретил её в виде смуглой девушки с густыми кудрями. Он узнал её, и та встреча подарила ему объятия и поцелуи; он оказался в счастливом плену: «Теперь я оплетён вами, римские косы».
Элегия «Я чувствую себя сейчас счастливым...» — Froh empfind ich mich nun... — начинается с признания автора о том, что прошлое и настоящее говорят с ним теперь яснее и пленительней, и он пояснил:
Совету внимая, листаю рукой сочинения древних,
изучаю их каждый день и нахожу в них радость.
А ночами Амур занимает меня, но совсем иначе.
Пусть я меньше узнáю, зато я вдвойне счастливый.
Не учусь ли, к тому же, чудесную грудь её созерцая
и формы её, рукой опускаясь всё ниже к бёдрам?
Ведь тогда лишь, в сравнении, истинно мрамор я постигаю,
и осязающим взглядом видя, и чувствуя зрячей рукою.
Если любимая пару дневных часов у меня похитит,
она возместит мне потерю часами ночными.
Но не всегда мы целуемся, — живо беседуем тоже;
когда же она засыпает, лежу погружённый в раздумья.
Нередко слагал я стихи, пребывая в её объятиях
и тихо пальцами ритмы гекзаметра
отсчитывая на её спине.
Небольшое стихотворение «По-осеннему пламя горит...» — Herbstlich leuchtet die Flamme... — начинается с того, что автор, глядя на огонь, радуется скорому приходу своей любимой, а заканчивается оно строчками:
Жарче тогда разгорятся поленья,
и согретая ночь праздником станет для нас.
На рассвете она торопливо покинет любовное ложе
и снова проворно раздует пламя из пепла,
ведь Амур не скупясь наделил волшебницу даром
радость будить, где угаснув, она превратилась в пепел.
Ещё одна короткая элегия начинается со строчек:
Александр и Цезарь, великие Генрих и Фридрих
охотно бы отдали мне половину своей обретённой славы,
если бы каждому я уступил хоть на ночь одну это ложе...
В высшем свете Веймара судачили о сожительстве Гёте с девушкой, причём с девушкой низкого происхождения, и ждали, когда же он с ней порвёт. Эти разговоры его не задевали, а Кристиане доставалось. В ноябре 1789 года Гёте снял две квартиры в доме, который в Веймаре известен был как Егерский дом. В одной квартире он поселился сам, а в другую въехала Кристиана со своей сводной сестрой. К этому времени Кристиана была уже беременна. В конце декабря она родила сына. К изумлению всех сплетников Двора, крёстным отцом этого внебрачного ребёнка стал сам герцог Карл Август.
*
В июле 1788 года, когда Гёте встретился в парке с Кристианой Вульпиус, Шарлотта фон Штайн уехала в Кохберг, где пробыла до начала сентября. В письме к Шарлотте от 31 августа Гёте заметил: «Я так страшусь неба и земли, что едва могу заставить себя выбраться к тебе». Фраза была двусмысленной, но Гёте уточнил, что из-за плохой погоды чувствует себя несчастным, и ему уютно лишь в его маленькой комнатке, где в камине пылает огонь. Тем не менее пять дней спустя он вместе с Фрицем, сыном Шарлотты, с женой её брата и с Каролиной Гердер всё же отправился в Кохберг. После этой поездки Каролина Гердер в письме мужу от 12 сентября сообщила, что Шарлотта приняла их дружески, а Гёте встретила прохладно.
Отношения между Гёте и Шарлоттой оставались натянутыми, но не прерывались. В феврале 1789 года одно из недатированных писем ей он начал со слов, что не обижается на её обвинения и предлагает не избегать друг друга, а уладить все недоразумения мирным путём. Он остаётся её должником, поэтому сведéние счётов не имеет смысла, уверял её Гёте. В его письме к Шарлотте от 20 февраля 1789 года есть фраза: «Буду ждать тебя сегодня вечером. Давай вместе делить и горе, и радость, чтобы насладиться этими немногими днями жизни». Это письмо, так же как недатированное февральское, заканчивалось словами: «Будь здорова и люби меня».
Письмо Гёте Шарлотте от 1 июня 1789 года, отправленное из Бельведера, свидетельствует о том, что их отношения — духовные, когда-то очень близкие, — уже не были даже дружескими. Из письма следует, что Шарлотту не только не отпускала обида из-за отъезда Гёте в Италию, но ещё и донимала ревность:
Как сильно я тебя люблю, как хорошо я понимаю свой долг перед тобой и Фрицем я доказал своим возвращением из Италии. [...] К сожалению, когда я приехал, ты была в странном настроении, и я откровенно признаю: то, как ты меня встретила, как ко мне относились другие, причинило мне сильную боль... Мне приходилось постоянно выслушивать упрёки в том, что я мог бы вовсе не возвращаться, что я не интересуюсь людьми, и тому подобное. И всё это — ещё до того, как зашла речь об отношениях, которые, кажется, тебя так сильно обижают. Что же это за отношения? Кто от них страдает? Кто претендует на те чувства, которые я дарю этому созданию? Кто претендует на те часы, которые я провожу с ней? [...]
Но я охотно признаю, что не в силах больше терпеть то, как ты со мной обращалась до сих пор. Когда я был словоохотлив, ты заставляла меня замолчать; когда я был откровенен, ты обвиняла меня в равнодушии; когда я действовал в интересах друзей, — в холодности и невнимательности. Ты контролировала каждое моё выражение лица, критиковала мои движения и манеры и часто ставила меня в неловкое положение. Как же могли развиваться доверие и откровенность, если ты намеренно, по прихоти, отталкивала меня. [...]
Будь здорова. Фриц в хорошем настроении и часто меня навещает.
Через неделю, 8 июня, Гёте отправил Шарлотте ещё одно большое письмо, из которого Скрижаль тоже выписал фрагменты:
Я не буду искать оправданий. Хочу просто попросить тебя: помоги мне сделать так, чтобы отношения, которые тебе неприятны, не ухудшились, а остались такими, какие они есть. [...]
Верни мне своё доверие, посмотри на дело с естественной точки зрения, позволь мне рассказать тебе об этом спокойно и честно, и буду надеяться, что между нами всё уладится и будет хорошо. [...]
Будь здорова. Помни обо мне с любовью. [...] Привет от Фрица.
Это было последнее письмо Гёте к Шарлотте, — во всяком случае последнее из сохранившихся писем к ней, — и в том году, и в последующие семь лет.
*
Случилось так, что вскоре Гёте опять побывал в Италии. В марте 1790 года он поехал в Венецию, чтобы встретить там герцогиню Анну Амалию и сопроводить её в Веймар. В письмах, отправленных из Венеции Гердеру и Кнебелю, он сообщал, что очень хочет вернуться домой. В письме герцогу Карлу Августу от 3 апреля Гёте признался, что это путешествие нанесло смертельный удар его любви к Италии, что он скучает по той, кого покинул, и маленькому созданию в пелёнках. Письма свидетельствовали о том, что у Гёте появилось чувство дома, семьи. По сути об этом он высказался в письме Шарлотте фон Кальб от 30 апреля: «...Я больше никак не могу быть один и не могу жить за пределами родины». О том же говорят и последние две строчки его четверостишия в письме Каролине Гердер от 4–7 мая, тоже отправленном из Венеции:
Верните меня домой! К чему садовнику странствия?
Ведь честь и счастье для него — возделывать свой садик.
За те неполных два месяца, которые Гёте провёл в Италии в 1790 году, он сочинил чуть более ста эпиграмм. По мере написания, он посылал их друзьям. Впервые эти эпиграммы были напечатаны анонимно в 1796 году в ежегоднике Фридриха Шиллера «Альманах муз». Скрижаль увидел в них прежде всего ту же тоску Гёте по дому, по объятиям любимой женщины:
87
Одна лишь ночь у сердца твоего! — Всё остальное
будет. Пока же врозь Амур нас держит днём и ночью.
Но час настанет, когда друзей Аврора встретит
прижавших грудь к груди, а Феб их поутру разбудит.
96
[...]
Сколько сокровищ на юге! И всё же одно, на севере,
необоримо влечёт к себе, словно мощный магнит.
Эпиграмма под номером 102 начинается со слов о блаженстве объятий с любимой женщиной, продолжается словами о том, что ещё большее блаженство — услышать от неё признание в любви, однако ещё блаженнее — услышать биение новой жизни в её чреве. Эпиграмма заканчивается строчками, обращёнными к появившемуся на свет младенцу:
Как ни сложилась бы, дитя, твоя судьба, —
любовью создан ты, так проживи в любви!
Венецианские эпиграммы отличаются разнообразной тематикой. Гёте высказался в них о неприглядных сторонах жизни итальянцев, о коварствах Амура, о печальных последствиях Французской революции, о пороках политиков. В этих коротких стихотворениях он откровенно посмеивался и над служителями церкви, и над прихожанами; в эпиграммах встречаются если не философские суждения, то афоризмы умудрённого жизнью человека.
*
В 1788–1789 годах в журнале Виланда «Немецкий Меркурий» были опубликованы «Отрывки из путевого дневника» Гёте, а также его небольшие статьи: «Зодчество», «Материал изобразительного искусства», «Об арабесках», «Об изобразительном подражании прекрасному», «Простое подражание природе, манера, стиль». Скрижаль прочёл эти работы, но не вынес из них для себя ничего интересного.
В январе 1789 года в Майнце состоялась премьера пьесы Гёте «Эгмонт». В том же году вышел отдельным изданием его очерк «Римский карнавал», а в следующем году была издана его книга «Попытка объяснить метаморфозы растений». К этому времени уже вышли из типографии все восемь томов собрания его сочинений.
Скрижаль пролистал «Римский карнавал». Объём книги о метаморфозах растений в 86 страниц его отпугнул. Он знал, что Гёте был очень плодовитым автором с необычайно широким кругом интересов и что придётся выбирать, что читать, а что нет.
После раздумий Скрижаль решил прочесть пьесу «Торквато Тассо». Гёте начал работу над ней в 1780 году, а завершил только девять спустя. В своих письмах, отправленных друзьям из Италии и позже, после возвращения в Веймар, он часто упоминал о том, как продвигается эта, очень важная для него, работа. Наряду с тем, что пьеса «Торквато Тассо» вошла в его восьмитомное собрание сочинений, она в 1790 году была издана отдельной книгой.
*
Главный герой пьесы Гёте «Торквато Тассо» — историческая личность; итальянский поэт с таким именем жил во второй половине XVI века. Наиболее известна его эпическая поэмы «Освобождённый Иерусалим».
Тассо у Гёте — нервный, неуверенный в себе, мечтательный, сентиментальный, довольно наивный, легко ранимый и вспыльчивый молодой человек. Он живёт в герцогстве Феррара под покровительством и на содержании её правителя. Здесь он работает над созданием своей поэмы. Тассо влюблён в принцессу, сестру герцога, — весьма ограниченную особу. Он ей тоже нравится. В центре сюжета пьесы — довольно надуманный конфликт между Тассо и государственным секретарём герцога. В конце пьесы Тассо признаётся принцессе в любви и в порыве чувства обнимает её. Она в ужасе восклицает «Прочь!» и отталкивает его, после чего поэт, крайне подавленный, осознаёт, насколько он обманывал себя, когда обожествлял это приземлённое создание.
В одном из комментариев к этой пьесе Скрижаль прочёл, что Гёте по свидетельству Иоганна Эккермана в разговоре, который состоялся между ними 6 мая 1827 года, назвал жизнь Торквато Тассо своей жизнью, а эту пьесу — своей плотью от плоти. Параллели действительно просматривались, хотя в характерах и образе жизни Гёте и его героя Скрижаль видел существенные различия. Совпадения были в том, что Тассо — тоже поэт и тоже тонко чувствующий, эмоциональный, увлечённый человек, и он тоже не представлял своё существование без преданной, благоговейной, всецело захватившей его любви к женщине. Из-за невозможности соединить свою жизнь с предметом своей страсти и в поисках творческой свободы, — в частности, с целью доработки уже написанной поэмы, — Тассо намерен уехать в Рим, что перекликалось с желанием Гёте уехать в Италию для реализации своих творческих планов и ослабления страданий от любви. Герцог Феррары, покровительствуя Тассо, исполняет его желания, и герцог Веймара относится с пониманием к стремлениям поэта, который служит у него. Поскольку Гёте дописывал эту пьесу уже после разрыва отношений с Шарлоттой фон Штайн, в разочаровании Тассо после брошенного ему принцессой возгласа «Прочь!» можно угадать боль и отрезвление автора, которого тоже фактически оттолкнула любимая женщина.
И конечно не вызывает сомнений, что сказанное Тассо о своём образе жизни — это сказанное Гёте о себе. Когда герцог Феррары посоветовал поэту отвлечься на время от творчества, отдохнуть и подлечиться, поэт ответил, что здоровым делает его труд, что покой — вовсе не отдых, что без возможности размышлять или творить жизнь для него — не жизнь. Скрижаль мог повторить эти слова как характеризующие и его понимание жизни.
*
В августе 1787 года, когда Гёте находился в Риме, в Веймар приехал Фридрих Шиллер. Поселившись тут, он познакомился и быстро подружился с Виландом и Гердером. Ещё до этого приезда в Веймар герцог Карл Август присвоил ему титул веймарского советника.
Гёте был на десять старше Шиллера. Оба они стали известными в Германии писателями ещё в ранней молодости: Гёте — к 25 годам, после публикаций драмы «Гёц фон Берлихинген» и романа «Страдания молодого Вертера», а Шиллер — уже в 22 года, после премьеры в Мангейме его пьесы «Разбойники», которая до этого была издана. Ко времени приезда 26-летнего Шиллера в Веймар, публикация пьес «Коварство и любовь» и «Дон Карлос» сделали его ещё более известным драматургом. А летом 1788 года вышел из печати его первый том «Истории отделения Объединенных Нидерландов от испанского владычества». Несмотря на широкое признание соотечественниками талантов Шиллера, он был в долгах.
Именно тогда, в сентябре 1788 года, Гёте и Шиллер встретились в первый раз. Это случилось в городе Рудольштадт в доме семьи фон Ленгефельд; Шиллер дружил с двумя дочерьми Луизы фон Ленгефельд, на младшей из которых, Шарлотте, он вскоре женился. Проведя тот сентябрьский день вместе, оба гения испытали сильную неприязнь друг к другу. Тем не менее Гёте решил помочь нуждавшемуся молодому дарованию. Сначала он заручился согласием герцога Карла Августа на предоставление Шиллеру должности внештатного профессора в Йенском университете, а затем в письме от 9 декабря 1788 года, адресованном Тайному совету, попросил рассмотреть этот вопрос, упомянув о соответствующей, уже полученной, рекомендации герцога. О готовности Шиллера занять профессорскую должность он своим коллегам тоже сообщил. В этом письме Гёте обосновал желательность такого назначения интересами университета и охарактеризовал Шиллера: «...Он снискал себе репутацию благодаря своим трудам, и особенно в последнее время — работой, посвящённой истории восстания Нидерландов против испанского владычества, что вселяет надежду на его успешную работу в области истории». Шиллер получил эту должность, и в мае следующего года он прочёл в Йене свою первую лекцию.
А неприязнь между Гёте и Шиллером обернулась их крепкой десятилетней дружбой, — дружбой, которая духовно обогатила обоих и придала вдохновению каждого из них новые силы. Гёте, вспоминая спустя годы о начале их сближения, сделал в «Анналах» запись под датой 1794 год: «...Для меня это стало новой весной, когда всё радостно прорастало одно рядом с другим, развиваясь из семян и побегов, открывшихся навстречу жизни». Скрижаль уяснил, что если он не узнает о подробностях жизни Шиллера и не прочтёт его сочинения, то многое не поймёт о творчестве и о последующих событиях в жизни Гёте.
*
Перед тем как перейти к прослеживанию творческого пути Шиллера, Скрижаль решил просмотреть файл, куда он вносил записи о религиозных взглядах Гёте. За последнее время этот файл пополнился.
Фрагмент из письма Кнебелю от 11 ноября 1784 года свидетельствовал о том, что Гёте возвращался к чтению трудов Спинозы: «Я читаю “Этику” Спинозы вместе с фрау фон Штайн. Я чувствую себя очень близким к нему, хотя его ум гораздо глубже и чище моего». Неделю спустя, 19 ноября, он сообщил Шарлотте фон Штейн: «Я принесу труды Спинозы на латыни, где древний текст гораздо яснее и красивее...». В письме Фридриху Якоби от 9 июня 1785 года Гёте назвал Спинозу самым теистичным и самым христианским из всех людей, а в одном из последующих писем ему же, от 21 октября, Гёте назвал «Этику» Спинозы книгой, суждения в которой наиболее точно из всех прочитанных им книг соответствуют его собственным взглядам.
В письме Шарлотте фон Штайн, начатом 1 июня 1787 года в Неаполе и законченном неделю спустя в Риме, Гёте выразил своё неприятие церковных обрядов, после чего он обобщил сказанное интересным философским рассуждением:
Вчера был праздник Тела Христова. Я раз и навсегда испорчен для подобных церковных церемоний; все эти попытки выдать ложь за истину кажутся мне вульгарными, а вся эта театральщина, обладающая известным величием в глазах детей и эмоциональных людей, представляется мне безвкусной и мелочной, даже если смотреть на вещи глазами художника и поэта. Нет ничего важнее истины, и даже самая малая истина велика. Недавно мне пришла в голову мысль, которая заставила меня сказать: даже вредная истина полезна, потому что она может быть вредной лишь на короткое время, но затем ведёт к другим истинам, которые всегда должны стать полезными и очень полезными, тогда как полезное заблуждение вредно, потому что оно может быть таковым сиюминутно, однако оно ведёт к другим заблуждениям, которые становятся всё более вредными. Это относится к человечеству в целом.
Всё прочитанное о жизни Гёте и содержание главных его сочинений, написанных в первую половину жизни, наводило на мысль о том, что его веру можно назвать верой в любовь, — любовь в разных её проявлениях. Любовь для него была необходимым условием существования; ему необходимо было неустанно выражать свою любовь и неизменно чувствовать себя любимым. Столь редкий талант казался Скрижалю самым ярким в ряду многих других талантов Гёте, — человека тысячи умов и сердец, как назвала его Шарлотта фон Штайн. «Любовь даёт мне всё», — исповедался он ей. Скрижалю запали в душу заключительные строчки одной из «Римских элегий», — слова о том, что мир без любви не был бы миром. О том, что мир без любви жалок, пуст, высказался и герой романа «Страдания молодого Вертера». Из всех произведений Гёте, которые в последние месяцы прочёл Скрижаль, самым сильным, самым трогающим он нашёл именно роман о Вертере, потому что это была своеобразная, идущая от сердца исповедь влюблённого автора.
То, что Гёте в письмах к друзьям выражал свою любовь к ним и просил друзей любить его, Скрижаль поначалу воспринимал как нечто необычное; но довольно быстро он согласился с тем голосом в себе, которой говорил: именно такое отношение к людям и ко всему живому должно быть естественным для носителей высшего разума. И он всей своей любящей душой разделял чувство благодарности Гёте, выраженное богам в стихотворении «Свидание и прощание», — благодарности за необычайное счастье любить и быть любимым.
____________________
Вернуться на страницу с текстами книг «Скрижаль»