Ростислав Дижур. «Скрижаль». Книга 7. Вильгельм Гегель
___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
Вильгельм Гегель. — Один из главных вместе с Кантом, Фихте и Шеллингом представителей немецкого идеализма. Так же как все они, Гегель после окончания учёбы в университете работал домашним учителем, а затем профессорствовал. Его первая книга «Различие философских систем Фихте и Шеллинга» вышла в 1801 году. Гегелю исполнился тогда 31 год. К этому времени объём его рукописей книг разной тематики был значительным, но он их публиковать не стал.
В те бурные годы Наполеоновских войн Гегелю, чтобы как-то достойно жить, пришлось уехать из Йены, где он преподавал. Он работал редактором газеты в Бамберге, а затем ректором гимназии в Нюрнберге. С осени 1816-го до осени 1818 года он преподавал в университете Гейдельберга, а затем, до конца жизни в ноябре 1831 года, — в Берлинском университете.
Известность как философу Гегелю принесла книга «Феноменология духа», изданная в 1807 году. Самыми важными его трудами, наряду с этим, стали три тома «Науки логики» и три тома «Энциклопедии философских наук». Особенностью этих книг была диалектика Гегеля. Суть его метода состояла в том, что нечто в своём развитии переходит в свою противоположность, после чего возвращается к себе уже иным, соединяющим в себе обе противоположности. Этим «нечто», ветвящимся на триады, является у Гегеля понятие. Именно оно движет развитием мира и порождает действительность. Своё мировоззрение Гегель назвал абсолютным идеализмом.
*
Весть о революции во Франции трое друзей-студентов восприняли с большой радостью. Гегель принимал активное участие в работе политического клуба, который основали в Тюбингене приверженцы демократии. Он с интересом читал труды Жан-Жака Руссо ещё в гимназии, и теперь его восхищала мудрость Руссо, чьи планы по возвращению свободы угнетённому народу воплотились в жизнь, — пока лишь во Франции.
Поприще пастора не привлекало Гегеля. Больше того, сохранившиеся тексты, которые были написаны им в Тюбингене и в первые годы после окончания университета, свидетельствуют о его негативном отношении к церкви и христианской религии. После защиты богословской диссертации в 1793 году он уехал в Швейцарию, в город Берг, где местный аристократ нанял его в качестве учителя своих детей. Гегель прожил здесь до конца 1796 года. Шеллинг, который был на четыре с половиной года моложе его, к этому времени уже опубликовал несколько философских трудов. Гегель не стал издавать свои, написанные в молодости, трактаты. Они были опубликованы после его смерти.
Ещё учась в университете, Гегель начал работу над эссе о религии. В Берге он то ли завершил её, то ли прекратил. Скрижаль нашёл этот текст многословным и скучным. Гегель подразделил здесь религию на объективную и субъективную. Подлинной, — той, которая представляет собой истинную ценность, он назвал субъективную религию; она является живым чувством, делом сердца и выражается в поступках человека. Иная же, объективная религия — это абстракция, книжная догматика, азы которой детям прививают в школе. Такую религию он назвал также позитивной. Гегель поставил перед собой задачу исследовать меры, которые сделают религию всецело субъективной, однако анализа таких революционных мер Скрижаль в этом трактате не встретил. Молодой Гегель ещё не вполне определился даже со своей терминологией. Дальше по тексту он повёл речь о частной религии и народной религии, а в каком отношении они находятся с объективной и субъективной религиями оставалось только догадываться. Богословию же — тем рассудочным знаниям, которые преподавали ему в университете, — он отказал в праве называться религией.
*
Летом 1795 года, продолжая работать в Берге домашним учителем детей, Гегель завершил труд, который в 1906 году был издан под названием «Жизнь Иисуса». В этом своеобразном, довольно большом по объёму повествовании он пересказал новозаветную историю следуя текстам евангелистов, но без каких-либо упоминаний о чудесах и сверхъестественных явлениях. Иисус у Гегеля часто произносит речи, которых в книгах Нового Завета нет вовсе, или же высказывания Иисуса религиозного содержания, прописанные в евангелиях, — в частности, суждения о вере, о Святом Духе, о царстве Божием, — заменены поучениями, которые имеют рациональное начало, растолковывают значимость общечеловеческих ценностей и положений морали. Это Евангелии от Гегеля заканчивается погребением Иисуса после распятия на кресте. О воскресении героя Нового Завета здесь нет и намёка.
*
Спустя год после окончания учёбы в университете, в декабре 1794 года, накануне Рождества, Гегель отправил письмо Шеллингу, ещё учившемуся в Тюбингенском университете. В этом письме Гегель выразил желание возобновить их общение. Шеллинг сразу же ответил. Его письмо начиналось словами: «Так ты всё ещё помнишь своих старых друзей? Я уж думал, ты забыл меня и всех нас... Вот моя рука, старый товарищ! Мы никогда не станем чужими друг другу!». Шеллинг сообщил Гегелю, что в Тюбингене наметился упадок интереса к философии, тогда как позиции богословов укрепились. Гегель тоже ответил сразу. В письме Шеллингу, датированном январём 1795 года, он крайне резко высказался о стремлениях богословов, посетовал на недостаток свободного времени и отсутствие нужных ему книг, но сообщил, что вернулся к изучению философии Канта. Гегель закончил письмо словами: «Прощай! Разум и свобода остаются нашими девизами, а нашим союзом — незримая церковь». Между ними завязалась переписка.
Полгода спустя Шеллинг, заканчивавший учёбу в университете, отправил Гегелю свою диссертацию и ещё одно сочинение. При этом он попросил Гегеля не судить строго его труды, о недостатках которых он сам знает. Гегель ответил письмом от 30 августа 1795 года. «Не ожидай от меня комментариев к твоим работам. Я здесь всего лишь ученик; я пытаюсь изучить “Основы” Фихте», — скромно заметил он. Скрижаль сохранил и другие фрагменты этого письма:
В твоей диссертации... я нашёл подтверждение своему давнему подозрению, что для нас и человечества было бы более достойным, если бы официальной системой веры стала какая-нибудь ересь, проклятая соборами и символами, чем ортодоксальная система. [...]
О моих трудах не стоит даже говорить; возможно со временем я пришлю тебе план того, над чем собираюсь работать, и между прочим попрошу тебя о дружеской помощи и по части истории церкви, в чём я очень слаб и относительно чего мне лучше всего обратиться за советом к тебе.
*
В отличие от естественной религии, — одной и единственной, — позитивных религий может быть много, пишет здесь Гегель. Исходя из этого, он назвал позитивные религии противоестественными и сверхъестественными. В качестве характерных особенностей позитивных религий Гегель выделил стремление их приверженцев распространять свою веру, причём порой — с подавлением свободы людей и с применением насилия. Вожди позитивных религий объявляют положения своей веры истинными, потому что заповеди были даны неким авторитетом, а исполнение этих предписаний нередко считается долгом. Становление позитивной религии связано с требованием послушания человека, с распространением убеждений о том, что люди невежественны, что разум не способен судить о существующих постулатах веры.
Именно такой позитивной религией является христианство, продолжает Гегель. Хотя Иисус проповедовал добродетели и не стремился основать новую религию с некими ритуалами, он вынужден был часто говорить о себе и привлекать внимание иудеев тем, что совершал чудеса. Поэтому вышло так, что вера его почитателей оказалась основанной не на учении о добродетели и разуме, а на авторитете самогó Иисуса. В ряду причин, почему это произошло, Гегель назвал прежде всего недалёкость учеников Иисуса. Появлению позитивной религии, которой стало христианство, поспособствовал и сам Иисус. Истинный наставник нравственности в своём прощальном назидании ученикам поставил бы выше всего не веру и крещение, а делá, заметил Гегель. Иисус же, как передал евангелист Марк в 16-й главе, посулил спасение каждому, кто поверит и примет крещение, а тому, кто не поверит, пообещал быть осуждённым. «Эти слова, Мк. 16:15–18, — заключил Гегель, — возможны только в устах учителя позитивной религии, а не в устах учителя добродетели... Таким образом, учение Христа стало позитивным сектантским верованием».
*
В объяснении причин и следствий духовного перелома, случившегося у народов Древнего мира, Гегель исходит из того, что свободный человек не позволяет никому навязывать себе какие-либо взгляды и сам не притязает на права другого человека иметь собственные убеждения. Именно такими свободными людьми, которые обладали свободой как в частной, так и в общественной жизни, были древние греки и римляне; высшей целью их стремлений являлось благополучие отечества, пишет он в этом трактате о христианстве. После крушения Древнего мира и утраты жителями Средиземноморья своих свобод роль государства заняла церковь. Несмотря на перенесённые ей гонения, она, едва обретя верховенство, стала нетерпимой к иноверцам и к инакомыслящим; во имя Бога церковь сочла допустимыми и грабежи, и убийства. Поскольку христианский мир поверил, что истина уже найдена и провозглашена, ортодоксы считали интеллектуальные искания ненужными и даже опасными; христианам следовало лишь укреплять веру и рассеивать сомнения. В результате крещёные народы деградировали и оказались в подчинении духовенства. Церковь присвоила право исключать из общины неугодных ей и самостоятельно мыслящих людей, что для гонимых означало потерю гражданских прав и свобод. В обязанности чиновников от веры вошёл надзор за моралью паствы в соответствии с тем, как христианская догматика понимает обязанности человека перед самим собой, перед другими людьми и перед Богом. Таким образом церковь связала мораль с религией, хотя мораль, продолжает Гегель, является самостоятельной областью знаний и правил для принятия решений и совершения действий. Основным заблуждением, лежащим в основе всей церковной системы, он назвал непризнание способностей человека, и прежде всего — главной из них: способности разума. А коль так, заключил он, «то система церкви не может быть ничем иным, как системой презрения к людям». Гегель утверждает, что власть церкви неправомочна, а человек, отчуждающий от себя право верить и действовать в соответствии со своими убеждениями, перестаёт быть человеком.
Христиане вернулись туда, где были иудеи, заметил Гегель, и он пояснил свою мысль: церковь предписала христианам рабскую покорность закону. Об иудеях — соотечественниках, современниках Иисуса — он высказался крайне презрительно. Пороками иудеев он назвал высокомерную, враждебную изоляцию от всех народов, ограниченность, праздность, упрямство и стремления, направленные исключительно к удовлетворению своих низменных потребностей.
Если в трактате «Позитивность христианской религии» вполне определённая позиция Гегеля по отношению к занимавшей его теме была очевидна, то его побудительный мотив для написания ещё одной большой, но неоконченной рукописи остался для Скрижаля неясен. Текст порой напоминал упражнения в философствовании. Эта работа, датируемая 1798–1799 годами, была тоже опубликована лишь после смерти Гегеля. Она получила название «Дух христианства и его судьба», хотя речь здесь идёт скорее о духе иудаизма, который Гегель трактует как позитивную по его терминологии религию. Главным же образом он многословно, довольно скучными толкованиями комментирует здесь назидания Иисуса.
Самым интересным в этом тексте Скрижаль нашёл суждение Гегеля о том, почему у Иисуса не было любимой женщины и семьи. Лишь совершенные по своей чистоте души могут без сожаления отделять чистое от нечистого, заметил Гегель. Развив эту мысль, он заключил, что Иисус избегал близких отношений со своими родными и соотечественниками из-за нежелания запятнать себя исполнением законов иудеев. И Гегель продолжил:
В рукописях Гегеля, датируемых его пребыванием во Франкфурте, сохранился также фрагмент, известный под названием «Очерки о духе иудаизма». Упрямый фанатизм стал характерной чертой иудеев, пишет здесь Гегель. Религию Моисея он назвал религией несчастья и для несчастья. Пояснения к этому суждению Скрижаль нашёл маловразумительными.
*
Работая домашним учителем, Гегель прожил во Франкфурте до конца 1800 года. В это время помимо тем, связанных с историей религий, его интересовали вопросы политики, истории, экономики. Первой в его жизни публикацией стала анонимно изданная книга объёмом 216 страниц с названием «Конфиденциальные письма о прежних конституционных отношениях между кантоном Во и городом Берном». Она вышла в 1798 году во Франкфурте. Это был перевод с французского языка на немецкий книги швейцарца Жан-Жака Карта. К письмам Карта Гегель добавил свои комментарии с критикой произвола судебных органов швейцарского кантона Во и коррумпированной власти Берна.
Тем же 1798-м годом датируется работа Гегеля с критикой политических порядков на его родине — в Вюртемберге. Сначала он назвал эту работу «О том, что магистраты должны избираться народом», но изменил заглавие на не столь категоричное: «О новейших внутренних делах в Вюртемберге, в частности о недостатках муниципальной конституции». Скрижаль нашёл этот текст написанным в республиканском духе, а местами — и с революционным подъёмом. Гегель призвал представителей сословий Вюртемберга пересмотреть конституцию герцогства, в основе которой лежит несправедливость. Все понимают, что существующий государственный строй обречён на гибель, пишет Гегель. Он уповает на сознательность и политическую активность своих соотечественников: «...Тот, кто страдает от притеснений, должен требовать их устранения, а тот, кто завладел имуществом нечестным образом, должен добровольно пожертвовать им». Каждому человеку, каждому сословию прежде чем предъявлять требования к кому-либо, следует начать с себя, и обладающий бóльшими привилегиями должен уравнять свои правами с правами других. Благоразумие и чувство чести требуют от граждан решительности, — мужества действовать, а не дожидаться полного краха старого строя, настаивает Гегель; народу, немцам, не пристало проявлять слабость и страшиться преобразований в целях установления справедливых порядков. Друзья отговорили его публиковать эту работу как слишком радикальную. И он прислушался к их совету. Сохранившиеся части рукописи были опубликованы после его смерти.
*
В январе 1799 года Гегель получил письмо от сестры с вестью о смерти их отца. В марте Гегель поехал на родину, в Штутгарт, и через несколько недель вернулся во Франкфурт. По наследству от отца ему досталось чуть больше трёх тысяч гульденов. Обретя таким образом некоторую степень финансовой независимости, Гегель стал готовиться к профессорству, и не где-нибудь, а в университете Йены — в главном центре интеллектуальной жизни Германии того времени. Но прежде чем переехать в Йену, он хотел пожить где-то в другом городе.
Судя по содержанию письма Гегеля Шеллингу от 2 ноября 1800 года, переписка между ними была прервана. Письмо начиналось словами: «Думаю, дорогой Шеллинг, что разобщённость в течение нескольких лет не должна меня смущать, если я попрошу тебя об одолжении в связи с одной конкретной просьбой». Гегель попросил подсказать, где лучше всего ему поселиться, чтобы завести литературные связи, и где можно при этом рассчитывать на дешёвую еду и хорошее пиво. «Я наблюдаю за твоим публичным грандиозным шествием с восхищением и радостью... Надеюсь, что мы снова встретимся друзьями», — продолжил Гегель.
Шеллинг был уже экстраординарным профессором в университете Йены и автором нескольких получивших известность трактатов. Он ли отговорил Гегеля от поездки куда-либо или кто-то другой — Скрижаль не выяснил; ответное письмо Шеллинга видимо не сохранилось. Но два месяца спустя, в январе 1801 года, Гегель из Франкфурта отправился прямиком в Йену. Приехав, он поселился у Шеллинга.
К этому времени Фихте, фактически уволенный из университета, уже обосновался в Берлине. Сообщество романтиков распадалось. Однако Йена продолжала привлекать со всей Германии и пытливых молодых людей, которые хотели здесь учиться, и магистров, которые стремились получить здесь профессорскую должность. Гегель был лишь одним из таких — к тому же ничем особенным не заявившем о себе — претендентов.
*
В этой книге Гегель указал на то, что общим основанием философии Фихте и Шеллинга является интеллектуальное созерцание, которое ведёт к пониманию абсолютного как тождества субъекта и объекта; Гегель ставит слово «абсолют» в среднем роде. Разницу же между этими двумя философскими системами он увидел в том, что в системе Фихте тождество субъекта и объекта, Я, сконституировано лишь как субъективный субъект-объект — как неполное тождество. Оно нуждается в объективном субъект-объекте, с тем чтобы абсолют предстал в каждом из них полностью, пояснил Гегель. Именно таким дополнением является натурфилософия в системе Шеллинга, где субъективному субъект-объекту противопоставлен объективный субъект-объект и где они соединены в высшем синтезе.
*
Чтобы начать преподавание в университете уже в зимнем семестре 1801/02 годов, как хотел того Гегель, ему нужно было до начала сентября представить текст своей диссертации, затем защитить её и прочитать пробную лекцию. В нужные сроки он не укладывался, и Гегель подал прошение философскому факультету о предоставлении ему права защиты тезисов диссертации, а саму диссертацию пообещал представить спустя месяц. И он получил такое разрешение; очевидно этому поспособствовало его авторство книги «Различие между системами философии Фихте и Шеллинга». На диспуте, который состоялся 27 августа 1801 года, Гегель защитил двенадцать написанных им на латыни и отпечатанных тезисов. Таким образом он получил право читать лекции, а в октябре он представил декану факультета брошюру с текстом диссертации, названной «Об орбитах планет».
За чтением этой работы Скрижаль увидел, что к философии она имела лишь косвенное отношение. Это была крайне странная попытка защитить философию, как понимал её Гегель, от посягательства на неё Ньютона, который назвал свой труд «Математическими началами натуральной философии». Гегель заявил, что у Ньютона полностью отсутствовало чувство природы и что механический взгляд Ньютона на мир должен быть признан совершенно не соответствующим живой силе. Методы экспериментаторов Гегель охарактеризовал как ту форму незнания, которая присваивает себе название философии. От экспериментальной философии, которую англичане, и Ньютон в частности, всегда признавали наивысшей и даже просто единственной философией, нечего ждать объяснения сущности центростремительной и центробежной сил, потому что эти силы чисто идеальные, а не физические, уверяет Гегель. Истинная философия отвергает принцип экспериментальных исследований и механики, которые используют мёртвую материю для имитации природы; механика не признаёт Бога; экспериментальная философия столь невежественна, что не понимает ни природу, ни происхождение силы тяжести, порицает он учёных-практиков.
Стремясь принизить заслуги Ньютона, Гегель заметил, что простой народ оказался слишком впечатлён историей про упавшее яблоко, которое побудило Ньютона к открытию известного закона. Очевидно с этой же целью Гегель разъяснил, что яблоко однажды уже послужило началом бедствий для всего человеческого рода, а также стало причиной Троянской войны. Всячески преуменьшая значение трудов Ньютона, он в этой диссертации нахваливал Кеплера, которого назвал и великим, и гениальным человеком, и наделённым чистейшей любовью, и одарённым способностями к философии и наукам. Кеплер родился Вайль-дер-Штадте, в 30 километрах от Штутгарта, и тоже изучал богословие в Тюбингене. Гегелю явно было обидно, что слава Ньютона затмила славу его соотечественника, немца, который к тому же, как сам Гегель, был швабом.
*
В 1798 году Фридрих Шеллинг стал искать единомышленников для выпуска философского журнала. Он предлагал сотрудничество и братьям Шлегелям, и Иоганну Фихте. Об издании такого журнала вместе с Фихте он даже договорился, однако разногласия между ними сделали их совместную работу невозможной. Начиная с весны 1800 года Шеллинг сам выпускал «Журнал умозрительной физики», который два года спустя в связи с переходом печати журнала в другое издательство стал называться «Новым журналом умозрительной физики». Одной публичной площадки Шеллингу для его публикаций было видимо недостаточно, и в конце того же 1801 года, когда Гегель защитил свою диссертацию, в газетах Германии появилось объявление о выходе нового периодического издания под названием «Критический журнал философии».
В письме от 30 декабря 1801 года, адресованном богослову и педагогу Вильгельму Хуфнагелю, Гегель сообщил об этом начинании:
Сейчас выходит в свет нечто новое, а именно первый номер критического философского журнала, который я издаю совместно с Шеллингом (я живу с ним, и он шлёт Вам наилучшие пожелания)... Орудия, которые будет использовать журнал, весьма разнообразны; их называют дубинками, кнутами и палками. Всё это будет ради благого дела и во славу Божию.
Первый номер «Критического журнала философии» вышел в начале 1802 года. Его открывала та самая статья «О сущности философской критики вообще и её отношении к современному состоянию философии в частности», где было категорично заявлено, что философия может быть одной и только одной. Авторами всех публикаций в этом журнале были только сами Шеллинг и Гегель, причём свои работы они не подписывали. Поэтому авторство как вступительной статьи, так и некоторых других публикаций осталось спорным. Журнал просуществовал недолго. После отъезда Шеллинга из Йены в 1803 году издание прекратилось.
Просмотрев названия нескольких появившихся в этом журнале работ, авторство которых несомненно принадлежало Гегелю, Скрижаль решил прочесть большой труд, озаглавленный «Вера и знание, или Рефлексивная философия субъективности в полноте её форм как философия Канта, Якоби и Фихте». Текст этой книги объёмом 188 страниц составил первую часть второго тома журнала, вышедшего в июле 1802 года. Читая её, Скрижаль увидел, что всего за год, который прошёл от публикации трактата «Различие философских систем Фихте и Шеллинга» Гегель превзошёл Фихте и Шеллинга в мастерстве высказывать как можно бóльшим числом отвлечённых слов некую мысль таким образом, чтобы читатель терялся в догадках, что именно хотел сказать автор. Поддерживая направленность «Критического журнала философии», Гегель в этом труде подверг критике философские взгляды Канта, Якоби и Фихте. Если он и пускал в ход кнуты и дубинки, о которых упомянул в письме Хуфнагелю, то таким абстрагированным образом, что Скрижаль часто терялся в догадках, задавал ли здесь Гегель философские взбучки Канту, Якоби и Фихте или же это были их троих вместе с Гегелем домогательства, с тем чтобы привести философию и религию в подготовленные Гегелем метафизические загоны. Скрижаль с трудом дочитал книгу до середины, после чего бегло просмотрел текст до конца.
*
В следующем, 1803-м, году Гегель опубликовал в «Критическом журнале философии» своё большое, объёмом более ста страниц, эссе, озаглавленное «О научных трактовках естественного права, его месте в практической философии и его связи с наукой о положительном праве». Содержание работы осталось для Скрижаля столь же непостижимым, как её название. «О чём это?» — спрашивал он себя за чтением очередной страницы. Тем не менее он признавал, что лишь гениальный человек может связать столь огромное количество умозрительных слов таким образом, чтобы его поняли как можно меньше людей.
Бóльшую часть труда составляли суждения о нравственности. Гегель не соглашался с категорическим императивом Канта, согласно которому человек должен поступать так, чтобы характер его поступков мог стать принципом всеобщего свода законов. Гегель на многих страницах оспаривает такую трактовку нравственности. Суть его аргументов сводится к тому, как понял Скрижаль, что согласно категорическому императиву воля любого индивидуума, даже самого недалёкого, может претендовать на значимость всеобщего законодательства. «III ...Абсолютная нравственная целостность есть не что иное, как народ», — уверяет Гегель; абсолютная нравственность, настаивает он, — это чистый дух народа, это нравственность всех, а в индивидууме она выражает себя как нечто отрицательное. После всех рассуждений, которые остались для Скрижаля за пределами понимания, Гегель подытожил сказанное вполне доходчиво: «III ...Относительно нравственности верны только следующие слова мудрецов древности: быть нравственным — значит жить согласно нравам своей страны».
Скрижаль не знал, кого именно имел в виду Гегель, сославшийся на древних мудрецов как на своих единомышленников. В понимании тех интеллектуалов, кого Скрижаль считал лучшими умами Древнего мира, критерии нравственности были основаны не на толках и пересудах народа, а на личных убеждениях этих мудрых людей. Чтобы проверить, не заблуждается ли он, Скрижаль просмотрел свои записи, сделанные за изучением духовного наследия древних греков и римлян. И он убедился в том, что Пифагор, внушавший ученикам следовать закону всеобщей любви и всеобщего согласия, исходил из своего понимания нравственности. Когда Сократ должен был выбрать одно из двух: изменить своим принципам или с большой степенью вероятности погибнуть, он принял решение вопреки обычаям афинян. Верность своим воззрениям оказалась для него весомей угрозы смертного приговора, который могли вынести ему и вынесли пятьсот представителей народа. Убедительные уроки нравственности давал своим соотечественникам, а не брал из древнегреческой мифологии и Аристотель. В эпоху духовной деградации государственных мужей Рима Цицерон своими действиями, и речами в судах, и призывами к нравственному образу жизни, который должен вести каждый человек, старался удержать от падения Римскую республику. Когда от былого достоинства римского народа уже мало что осталось, Сенека наставлял земляков поступать не согласно мнению кого-либо, а по совести. Каждый, считал он, должен прислушиваться к себе, чтобы уяснить нравственные законы, которые диктует высшее начало мира, а усвоив эти законы — следовать им, даже если сам правитель потребует их нарушить. Для понимания же того, что является истинным, а что ложным, человеку дан разум, указывал Сенека. И Плотин учил, что путь к первоначалу человек может проложить только личными усилиями, — размышлениями и стремлением к нравственному совершенствованию.
*
Короткий экскурс в историю Древнего мира помог Скрижалю понять, насколько прав был Кант, а не Гегель в понимании природы этических норм. Если принять, что носителем нравственности является народ в целом, то нравственным следовало бы признать характерную до недавних пор нетерпимость целого ряда народов к иноверцам, в частности — существовавшую в XVI и XVII веках нетерпимость большинства жителей протестантских стран к католикам и большинства жителей католических стран к протестантам. Если соглашаться с выводом Гегеля, то одним из таких проявлений якобы абсолютной нравственности нужно было бы считать и враждебность в отношениях между суннитами и шиитами.
Если считать носителем истинных этических норм народ в целом, то пришлось бы сделать вывод, что эти нормы могут кардинальным образом меняться, причём в течение относительно небольших периодов времени. Так новые греки и римляне в первые столетия после крещения почти искоренили традиции предков, а тех соотечественников, которые старались сохранить обычаи и духовные ценности своего народа, считали инакомыслящими и преследовали. Перед началом Второй мировой войны политика Третьего рейха с её расизмом и верой в справедливость захвата чужих территорий вписывалась в представления немцев о нравственности: фашизм поддерживали более девяноста процентов этого народа. А к концу XX века жители Германии в большинстве уже осуждали фашизм. Большинство граждан СССР верили в идеалы коммунизма, считая их пределом нравственности. Для норм коммунистической морали естественными считались, в частности, преследования несогласных с политикой родной страны, надзор властей над частной жизнью граждан и ненависть к противникам коммунистических режимов, а с распадом СССР эти идеалы рухнули.
Тот факт, что представления о нравственных нормах меняются — и у народов, и на протяжении жизни одного человека, — не значит, что таких абсолютных мерок нет, что они надуманы, уяснил Скрижаль: эти нормы безусловно существуют, — существуют вне зависимости от убеждений какой-либо общности людей и отдельной личности.
*
В зимнем, первом для Гегеля, семестре 1801/02 года он читал лекции по логике и метафизике. Их посещали одиннадцать человек. Помимо лекций по логике и метафизике он до отъезда из Йены в 1807 году проводил занятия по умозрительной философии и натурфилософии, по истории философии и естественному праву. Его аудитория составляла в среднем 20–30 студентов, тогда как число слушателей Шеллинга в Йене было на порядок больше. В риторике, в способности увлекать аудиторию Гегель намного уступал Шеллингу и другим преподавателям, которые тоже проводили в Йене платные занятия. Он читал лекции тихим голосом, заглядывая в свои записи. Лекторство — в среднем два раза в неделю — приносило ему мизерные деньги. Гегель надеялся получить должность профессора и жалование. В сентябре 1804 года он отправил письмо Гёте с просьбой похлопать об этом в правительстве герцогства. Рекомендации Гёте помогли, хотя не сразу и не в той мере, как хотел того Гегель. В следующем году он стал профессором, а ещё через год получил оклад, но крайне малый — 100 талеров в год.
*
Некоторые рукописи Гегеля, датируемые временем его жизни и преподавания в Йене, были опубликованы лишь после его смерти. Одна из них, известная как «Система нравственности», оказалась столь же большой по объёму, как прочитанная Скрижалем журнальная статья Гегеля — по сути книга — «О научных трактовках естественного права...». Текст заглавия, который извещал, что суждения Гегеля о нравственности сведены в систему, побудил Скрижаля прочесть и эту работу. Лёгкого чтения зачин не обещал. Чтобы проверить, не намудрил ли переводчик трудов Гегеля на русский язык, Скрижаль нашёл текст оригинала и убедился в сообразности перевода. Трактат действительно начинался предельно замысловато:
Чтобы познать идею абсолютной нравственности, созерцание должно быть положено совершенно адекватным понятию, поскольку сама идея есть не что иное, как тождество обоих. Но чтобы быть познанным, это тождество должно мыслиться как адекватность; а в силу того, что они разделены в подобии, они полагаются в различии, одно — в форме всеобщности, другое — в форме особенности по отношению к другому.
Скрижаль попытался пробираться сквозь последующие словесные дебри этих искусственных насаждений, но упорствовал недолго. Он стал просматривать текст и лишь время от времени вылавливал из него относительно короткие фразы, которые тоже трудно было понять, но которые можно было занести в архив как вполне определённые формулировки. Среди них было очень странное утверждение Гегеля о том, что народ является созерцанием нравственности, die Anschauung der Sittlichkeit; здесь были и очень мудрёные суждения о том, что особенность — это абсолютное, подведённое под понятие, и что абсолютная нравственность — это не совокупность всех добродетелей, а их безразличие; относительная же нравственность создаёт право и является добропорядочностью. Фраза о воровстве как явлении, которое существует лишь при закабалении людей, заставила Скрижаля усомниться в том, что Гегель при всех его способностях уходить мыслями в запредельные сферы и связывать абстрактные слова труднодоступным для понимания образом имел хотя бы приблизительное представление о земных делах. «Хищение есть лишь там, где нет отношения господства и рабства», — категорично заявил он.
Относительно понятным, но не менее диковинным Скрижаль нашёл рассуждения Гегеля о том, что общество состоит из трёх сословий, и о том, чем каждое из них отличается. Первое, абсолютное сословие, обладает абсолютно свободной нравственностью; его предназначение — абсолютно безразличный, indifferente, труд управления и отваги. Второе сословие, относительное, иначе — сословие добропорядочности, — это сила, лишённая мудрости и свободы в отношениях. Его представители не способны ни на добродетель, ни на отвагу, поскольку эти качества свойственны лишь свободным индивидуумам. Представители второго сословия обладают собственностью и зарабатывают, чем могут, на жизнь; они обеспечивают потребности первого сословия и отчасти помогают нуждающимся. Третье сословие — крестьяне. Они составляют наибольшую часть населения. Это сословие несвободной, или природной, нравственности, которая состоит в доверии к абсолютному сословию.
В следующей части трактата Гегель подразделил правительство на абсолютное и всеобщее, но Скрижаль уже утратил веру в то, что может вынести из текста нечто путное, — и не стал разбираться в устройстве этого карточного домика. Он подумал, что Гегель мог бы посоревноваться с Фихте в степени непонимания существующих в обществе стремлений и проблем, и если б нашёлся некий мудрый беспристрастный судья, то Гегель скорее всего выиграл бы у Фихте это соревнование. Скрижаль подумал и о том, что при всей вычурности и многослойности умозрительных одежд, в которые наряжены были здесь мысли Гегеля, сам автор этой работы, как тот король из сказки Андерсена, предстал перед ним голым.
*
Немцы не стали единым народом из-за их уникального стремления к свободе, объяснил здесь Гегель: при том что остальные народы Европы сформировали централизованные государства, разные части Германии не захотели пожертвовать своими особенностями и подчиниться единой верховной власти, — немцы предпочли свободу. Наряду с этим Гегель утверждает, что поскольку в решениях рейхстага и в договорах между отдельными княжествами и вольными городами Германии их права учитываются самым тщательным образом, германское государство обладает наилучшей организацией. Противореча и этому своему утверждению, он далее по тексту раскритиковал положение дел в разных сферах жизни своих соотечественников. При общепризнанном мужестве немцев, пишет Гегель, из-за распада нации на целый ряд обособленных территорий нет страны более беззащитной, более не способной не только к завоеваниям, но и к защите, чем Германия. В таком же плачевном состоянии, как вооружённые силы немцев, находятся и финансы, требующие централизации управления. Наибольшую роль в уничтожении Германии как единого государства сыграла религиозная нетерпимость, свойственная в равной степени католикам и протестантам: ужасы, которые принесли немцам религиозные войны, усугубили обособление отдельных частей Германии, продолжает Гегель; в католических странах лишены прав протестанты, в протестантских — католики.
Самым парадоксальным в этом трактате, если не диким, Скрижаль нашёл суждение Гегеля о необходимости войны как способе решения правовых вопросов между государствами. Не называя имени Канта, Гегель и здесь поспорил с ним. Кант в книге «К вечному миру» утверждал: «Истинная политика не может сделать и шага, не воздав должное морали...». Гегель рассудил, что мораль может конечно установить, какая из двух враждующих сторон права, но мораль недееспособна, она не в состоянии привести к справедливому решению конфликта. «...В этом споре право должно утверждать себя силой», — заявил Гегель. Сказав, что поскольку каждая сторона считает законными именно её права, он заключил: «...Следовательно третья сила, а именно война, должна сделать их неравными для примирения, что происходит, когда одно уступает другому».
Гегель согласился также с поучениями, которые Макиавелли дал политикам. Заметив, что большинство считает взгляды Макиавелли гнусными, Гегель заступился за него как за невинно осуждаемого человека. Трактат Макиавелли «Государь» он назвал величайшим творением истинно политического и благороднейшего ума.
Государству необходима центральная власть, которая возьмёт на себя различные полномочия: отношения с иностранными державами, содержание вооружённых сил, управление финансами и другие обязанности, пишет Гегель. При этом он подчёркивает, что будет ли эта власть одного человека или нескольких, станет ли она избираться народом или передаваться по праву рождения, установится ли в стране равноправие граждан или нет, — всё это для превращения населения разных земель в государство не имеет значения. В Германии необходимо создать верховную власть и восстановить связь между немецким народом и императором, настаивает Гегель. И он указал, что сделать это надлежит с помощью силы:
Всё множество немецкого народа вместе с его сословиями, которые не знают ничего, кроме разобщённости немецких народностей, и для которых их объединение — нечто совершенно чуждое, должна быть собрана в единую массу силой завоевателя; их нужно заставить считать себя принадлежащими к Германии.
Наставление Гегеля напомнило Скрижалю директиву из главного труда Жан-Жака Руссо «Об общественном договоре», где Руссо заявил, что каждого, кто откажется подчиниться общей воле, государство силой принудит быть свободным.
*
Скрижаль встречал суждения авторитетных философов о «Феноменологии духа» как лучшем из трудов Гегеля. Книга была издана в 1807 году. Прежде чем прочесть её, Скрижаль решил прочесть письма Гегеля, датированные временем подготовки этой книги к изданию.
Значительная часть всех сохранившихся писем Гегеля адресована его земляку Фридриху Нитхаммеру, с которым он учился в Тюбингенском университете. Нитхаммер с 1794 года преподавал философию в университете Йены. Именно он вместе с Фихте выпускал «Философский журнал Общества немецких учёных». И вместе с Фихте в 1799 году Нитхаммер получил выговор от герцога Саксен-Веймара в связи с публикацией в этом журнале статьи, которую власти герцогства признали противоречащей положениям христианской религии.
В письме Нитхаммеру от 5 сентября 1806 года Гегель предположил, что в связи с возможностью возобновления войны и захвата Йены французами он переселится в более спокойное место, — возможно в Бамберг, где жил Нитхаммер. К тому же именно в Бамберге жил издатель, с которым Гегель договаривался о публикации «Феноменологии духа»; к этому времени он почти завершил работу над книгой. Месяц спустя, в письме Нитхаммеру от 6 октября, в понедельник, Гегель сообщил, что отправит издателю рукопись «Феноменологии духа» на этой неделе. И двумя посылками — в среду и в пятницу — он действительно отправил в Бамберг две части своего большого труда. Тем временем французская армия под командованием Наполеона уже наступала. Французы атаковали и разбили плохо подготовленные к сражению силы прусской армии. 13 октября они вошли в Йену. Именно этим днём датировано очередное письмо Гегеля Нитхаммеру. Оно было написано сильно взволнованным человеком. Гегель переживал, дойдёт ли в сохранности в это военное время его отправленная по почте рукопись. «Мои потери были бы слишком велики», — делился он своими опасениями с Нитхаммером. Сообщив, что он видел самогó императора, ехавшего по городу на коне, Гегель назвал Наполеона душой мира и необыкновенным человеком, которым невозможно не восхищаться. Скрижаль немало удивился содержанию и последующих строк этого письма. «Как прежде, все желают французской армии удачи, которая с учётом огромной разницы между их командирами с простыми солдатами и их врагами неизбежна», — уверял Гегель Нитхаммера. Герцогство будет вскоре освобождено от наплыва пруссаков, добавил он.
Скрижаль удивился прочитанному потому, что Гегель в трактате «Конституция Германии» называл немцев одним народом и призывал их к единению. Оказалось, Гегель восхищался Наполеоном. Больше того, он радовался победному шествию французов, которые разгромили армию Пруссии, и считал скорый захват французами Саксен-Веймара освобождением этой немецкой земли.
Фихте и Шеллинг восприняли поражение Пруссии и оккупацию немецких земель французами совершенно иначе. После того как французы в октябре 1806 года вошли в Берлин, Фихте подготовил цикл лекций, которые стал читать в Берлине год спустя. В этих лекциях, в «Речах к немецкому народу», он предложил меры — пусть и нелепые — для сплочения немцев и выхода нации из подчинённого положения. Шеллинг в письме Виндишманну от 1 ноября 1806 года посетовал, что не владеет мечом, иначе встал бы на защиту Германии. Шеллинг сел за написание книги, в которой тоже хотел поддержать соотечественников, поспособствовать восстановлению единства немцев и обретению ими свободы.
Имущество Гегеля в Йене французы разграбили. Он надеялся на получение аванса от издателя за выпуск «Феноменологии духа», но как скоро это может произойти — не знал. Оказавшись в критическом положении, Гегель в том самом письме от 13 октября попросил у Нитхаммера денег взаймы. В следующем письме Нитхаммеру, от 18 октября, он, сославшись на крайнюю нужду, повторил эту просьбу: попросил прислать ему хотя бы 6–8 каролин. Сообщив, что ему нет смысла оставаться в Йене из-за роста здесь цен и бандитизма, Гегель в этом письме рассказал о своём намерении приехать на время в Бамберг и провести там по крайней мере часть зимы. В Бамберге он мог расчитывать на помощь Нитхаммера и заниматься корректурой книги, находившейся в типографии. Одно из последующих писем Гегеля, датированное 17 ноября, было отправлено уже из Бамберга в Йену.
*
На титульном листе книги Гегеля, вышедшей из печати в 1807 году, крупным шрифтом было набрано её название: «Система науки». И лишь после имени автора с сообщениями о его профессорстве в Йене и членстве в научных обществах шёл подзаголовок, набранный шрифтом значительно мельче: «Часть первая: Феноменология духа». Гегель собирался продолжить этот труд, и продолжение последовало, однако в ином виде.
Основному тексту этого большого тома объёмом 765 страниц предшествовала 91 страница предисловия. В нём Гегель сообщил читателям, что его намерением в написании книги было стремление приблизить философию к форме науки, с тем чтобы философия отказалась от своего имени — перестала быть любовью-к-знанию — и стала бы истинным знанием. И далее по тексту Гегель предпочитал использовать слово «наука» там, где он имел в виду философию. Таким образом он вслед за Фихте предпринял свою попытку переименовать эту, развивающуюся в течение двух с половиной тысячелетий область самых глубоких суждений, но всё же ненаучных изысканий. С помощью отвлечённого слова «наука» Гегель очевидно хотел подчеркнуть, что лишь эта дисциплина достойна столь высокого имени, не требующего пояснений. И ниже по тексту предисловия Скрижаль нашёл подтверждение такой убеждённости Гегеля: «...Всё, что в любом знании и в любой науке является истиной, даже по своему содержанию, может заслуживать этого названия только в том случае, если оно было создано философией».
Здесь же, в предисловии, назвав ход своих умопостроений таким, который может показаться революционным, но сделав при этом скромную оговорку о неприсущем ему хвастовстве, Гегель заявил, что изменить нужно и устаревший, заимствованный из математики метод философии, — метод, заключающийся в нахождении доводов и контрдоводов в защиту или в опровержение тех или иных предположений. Отвергая такой, якобы внешний по отношению к изучаемому предмету подход в обретении знаний, Гегель представил свой, новый метод, основанный на провозглашённом им понимании истины: «Истина — это её движение внутри себя».
Предисловие было написано крайне туманным слогом. Гегель сообщил о необходимости выразить истинное не только как субстанцию, но и как субъект. Из текста следовало, что под словом «субъект» он имел в виду абсолют. Однако в этих суждениях абсолют назван был лишь результатом, который только в конце достигает того, что он, абсолют, представляет собой на самом деле. Если первоначалом Гегель считал не абсолют, то что же? — подумал Скрижаль. Найденный им в тексте ответ озадачил его ещё больше. Началом Гегель объявил некий непосредственный дух — бездуховное, чувственное сознание, оно же — некое изначальное знание, которое станет истинным знанием, когда некое понятие пройдёт некий долгий путь. Утверждая действенность своего, нового метода философии, который остался Скрижалю неясным, Гегель отказал умопостроениям Канта в научности из-за их рассудочности, а претензии натурфилософии на достоверные знания отверг как систему взглядов, предлагающую риторику тривиальных истин. При этом имени Шеллинга в пассажах о натурфилософии он не назвал.
Опять же имея в виду под наукой философию, Гегель пояснил содержание своего труда: «Это становление науки вообще, или знания, и представляет собой феноменология духа». Скрижаль посмотрел значение слова «феноменология» в словарях. В одном из них это понятие трактовалось в нескольких существенно отличающихся по смыслу версиях. В другом, после ссылки на философские взгляды Гегеля было сказано, что под этим словом подразумевается учение о разных формах сознания, восходящего к абсолютному знанию. Скрижаль уяснил, что должен сам понять из этой книги смысл, стоящий за её названием, — во всяком случае тот смысл, который вложил в слово «феноменология» Гегель.
За чтением «Феноменологии духа» Скрижаль подумал, что смысловой туман предисловия хоть в какой-то степени, местами, просматривался, тогда как последующие разделы книги были теми инородными для его разума явлениями, которые многие философы, в частности Локк, Юм и Кант, называли непознаваемыми, — считали вещами и явлениями в себе. Попытки вникнуть в суть рассуждений Гегеля вызывали у Скрижаля ощущение, будто он попал в море клея, и находясь где-то недалеко от берега, пытается выбраться на сушу, освободиться от этой вязкой однородной массы, но добраться до берега не получалось. Взяв на себя роль судьи в соревновании между Фихте и Гегелем в оценке объёма их заумных рассуждений с учётом степени недоступности содержания этих текстов для людей, интересующихся философией, он отдал победу Гегелю. Гениально ли это творение? — спрашивал себя Скрижаль. Безусловно, — отвечал он себе, имея в виду столь уникальный талант автора. Тем не менее Скрижаль не сдался. Дочитав книгу до конца, он решил просмотреть свои извлечения из неё и подвести итог тому, что понял.
*
В «Феноменологии духа» Гегель изложил своё понимание пути развития знания. Этот путь начинается от чувственных восприятий, ведёт к появлению сознания, затем — к самосознанию, которое в этом естественном восхождении истины идёт ещё дальше: к становлению разума, духа и достигает области высших истин: религии и наконец абсолютного знания — науки, как называл Гегель философию. Весь этот путь науки, по его утверждению, сам является наукой.
Приступая к разъяснению особенностей каждого этапа этого интеллектуального развития мира, Гегель пишет, что чувственная достоверность выдаёт себя за истину, хотя её истина заключается только в существовании вещей. «V.A ...Вещи обладают истиной только как понятия. [...] V.A.a Материя... — это не существующая вещь, а бытие как всеобщее, или как понятие», — высказался он иначе в ряду других, таких же маловразумительных суждений. Придерживаясь положений идеализма, — единственно истинной философии, как считал он, — Гегель уверял, что реально только духовное, а материю считать существующей нельзя. Однако его утверждение о несуществовании материи, сделанное в пятой части книги, не получалось увязать с положением первой её части: с тем, что существование вещей материального мира является их истиной. Органическая субстанция, по Гегелю, — это тоже понятие: чистое понятие.
Следующей за чувственными восприятиями ступенью в становлении знания и главной науки Гегеля было сознание. С одной стороны, оно является сознанием объекта — что бы это ни значило, а с другой — сознанием самого себя. Следующий феномен, — следующая форма знания, — это самосознание, то есть знание о самом себе, которое Гегель назвал поворотным пунктом сознания. Под самосознанием, как понял Скрижаль, Гегель имел в виду индивидуальное самосознание. Такое самосознание отдельной личности, развиваясь, — посредством осознания других индивидуумов как себя самогó, — достигает всеобщности — разума, всеобщего разума.
«V Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность; так идеализм выражает своё понятие», — по-прежнему туманно, сводя сущности реальных явлений и отвлечённостей к неким понятиям, выразился Гегель. Эта всеобщая субстанция, разум, в своём сознании объединяет все самосознания. В одном из читаемых фрагментов текста Гегель сравнил цельность этой субстанции при всей рассредоточенности её составляющих — отдельных самосознаний — с тем, как свет во вселенной распадается на множество светящихся звёзд. «V.A Самосознание усвоило то понятие о себе, которое сначала было лишь нашим понятием о нём, а именно, что оно есть вся реальность в своей достоверности...» — мудрёно выразился Гегель и опять надолго ушёл в недоступные для ума Скрижаля рассуждения о развитии разума.
Существенно усиленным в своей несообразности по сравнению с более ранним подобным утверждением Скрижаль нашёл высказывание Гегеля о нравственности. Так же как в эссе «О научных трактовках естественного права...», Гегель со ссылкой на древних, также не названных им по имени философов поведал читателям, что добродетель состоит в том, чтобы жить согласно нравам своего народа. В этом, уверяет он, заключается не только истинная добродетель, но и мудрость. Не понимая накрученной здесь логики и поражаясь цинизму выводов Гегеля, Скрижаль занёс сделанные им извлечения из текста в свой архив:
V.B.c Добродетель, таким образом, побеждается ходом мировых событий, потому что её цель — абстрактная нереальная сущность и потому что в отношении реальности её действие основано на различиях, лежащих исключительно в словах. [...]
Итак, ход мировых событий торжествует над тем, что составляет добродетель в противовес ему; он торжествует над тем, что имеет своей сущностью некую иллюзорную абстракцию, над созданием различий, которых нет, над этими напыщенными речами о благе человечества и его угнетении, о жертве во имя добра и злоупотреблении дарами; такого рода идеальные сущности и цели превращаются в пустые слова, которые возвышают сердце, но оставляют разум пустым, назидают, но ничего не созидают...
Шестая часть книги посвящена изложению того, чем является следующая ступень становления знаний, — дух. Текст начинался с фразы: «VI Разум есть дух, поскольку достоверность бытия всей реальности возводится в степень истины, и он сознаёт себя как свой мир и мир — как себя самого». Дух — это абсолютная субстанция, абсолютная реальная нравственная сущность, единство «я» и «мы». Дух — это незыблемая основа и конечная цель всего, это обладающее самосознанием единство самости и сущности. Дух существует как свобода, — абсолютная свобода. Мир — это воля духа, всеобщая воля. Дух — это ещё не то само-по-себе абсолютное знание, которое достигло субстанции, а знание, существующее для себя, постижение вообще.
Рассуждая о законах духа и нисходя от умозрительных реалий к реалиям материального мира — то ли существующего по его мнению, то ли нет, — Гегель и здесь высказался о необходимости войн, как сделал это раньше, в трактате «Конституция Германии». Дух общества имеет склонность к формированию изолированных систем, заметил Гегель, и дальше он указал способ противодействия образованию таких независимых формирований:
VI.A.a ...Правительство должно время от времени внутренне потрясать их посредством войн, нарушая и разрушая тем самым их установленный порядок и право на независимость, а индивидуумам, которые таким образом отрываются от целого и стремятся к неуязвимой самостоятельности и личной безопасности, дать почувствовать в навязанном им деле своего господина — смерть.
Разум Скрижаля отказывался понимать ход таких нелепых мыслей. Ему осталось перечитать свои выдержки из двух последних частей книги. Посмотрев на часы, он решил пойти спать, — отложить этот разбор на завтра.
*
Гегель выделил три вида религии: естественную, искусственную и религию откровения, она же абсолютная религия, которая устраняет односторонность первых двух и является их единством. В религии откровения дух достигает своей истинной формы. Именно в религии откровения раскрывается божественная сущность. Так же как в объяснении всех форм становления знания, Гегель и здесь, в столь же сложном для понимания изложении, многократно использовал слово «понятие» — Begriff. Оно было ключевым и в утверждении о том, что в религии откровения дух трансформируется: «VII ...Он должен перейти в понятие, чтобы полностью растворить в себе форму объективности...». Скрижаль уже не удивлялся степени нежелания или неумения Гегеля вразумительно изложить свои взгляды.
Высшей формой духа является абсолютное знание — форма, в которой дух реализует своё понятие и остаётся в своём понятии. Абсолютное знание — это дух, познающий себя в форме духа, это чистое для-себя-бытие самосознания — das reine Für-sich-sein des Selbstbewußtseins, это всеобщее Я, это знающая субстанция. Дух проникает в себя самого благодаря тому что его содержание в своей объективности имеет форму понятия. Прочитав всё это, Скрижаль признался себе в абсолютном незнании абсолютного знания Гегеля.
Прежде чем закрыть электронную версию «Феноменологии духа» и файл с фрагментами из неё, Скрижаль перенёс в свой архив ещё несколько извлечений из этой книги, в частности из предисловия. В этих строчках Гегель утверждал, что истина лишь в понятии обладает стихией своего существования, что необходимость в понятии изгоняет более вольный ход резонёрства, что стихия и содержание философии — это бытие в своём понятии, что истинные мысли и научное проникновение могут быть достигнуты только посредством работы с понятием, что лишь понятие может создать всеобщность знания и что наука существует благодаря самодвижению понятия.
Шеллинг в письме Гегелю от 2 ноября 1807 года сообщил, что получил от него «Феноменологию духа», но прочёл пока только предисловие. Сказав далее, что все расхождения во взглядах между ними вполне можно было бы примирить, кроме одного, Шеллинг пояснил:
Гегель Шеллингу на это письмо не ответил. Скрижаль подумал о том, что использование слова «идея» вместо слова «понятие» возможно в самом деле прояснило бы ему особенности идеализма Гегеля. Однако последующие извлечения из текста книги заставили его признать чрезмерный оптимизм своего сомнения.
Одно из определений понятия «понятие», которое до предела запутывало понимание рассуждений Гегеля, и без того крайне отвлечённых от факта существования читателя, находилось в конце книги. Скрижаль в очередной раз убедился в соответствии текста на русском языке тексту оригинала и перенёс в свой архив эти — на последних страницах «Феноменологии духа» — образчики философствования по понятиям:
VIII ...Понятие есть необходимость и возникновение существования, которое имеет своей сущностью субстанцию и которое существует для себя. Но существование бытия для себя есть понятие, положенное в определённости, а тем самым — и его движение в себе, к нисхождению в простую субстанцию, которая лишь в качестве этой отрицательности и движения является субъектом. [...]
Таким образом, дух в знании замкнул движение своего формирования, поскольку оно обременено непреодолённым различием сознания. Дух достиг чистой стихии своего бытия — понятия... Обретя, следовательно понятие, дух развёртывает бытие; и движение в этом эфире своей жизни и есть наука. [...]
Наука заключает в себе эту необходимость отчуждения себя от формы чистого понятия и переход понятия в сознание. Ведь знающий себя самого дух, именно потому что он постигает своё понятие, есть то непосредственное равенство с самим собой, которое в своём различии есть достоверность непосредственного, или чувственного, сознания, — начала, из которого мы исходили; это освобождение себя от формы своей самости есть высшая свобода и достоверность своего знания о себе.
Скрижаль подумал, что он назвал бы эту науку Гегеля симбиозом идеализма и натурфилософии, представленным в форме худших образцов схоластики. Мысль о невразумительности текста побудила его найти свои выдержки из диалога Шеллинга «Клара, или О связи природы с духовным миром». В этом диалоге, написанном Шеллингом спустя несколько лет после выхода «Феноменологии», повествователь и героиня диалога высказались о нечитаемости некой книги, не упомянув ни имени её автора, ни её названия. Просмотрев найденный фрагмент текста, Скрижаль утвердился в мнении, что речь здесь шла именно об этом труде Гегеля:
Скрижаль знал однако, что о содержании и стилистике «Феноменологии духа» существуют другие отзывы. Карл Розенкранц, один из самых известных учеников Гегеля, был автором книги о жизни и творчестве своего учителя. Скрижаль прочёл её ещё до знакомства с работами Гегеля. В ней Розенкранц назвал «Феноменологию» подлинным произведением искусства, высказался о её эстетическом совершенстве и заметил, что Гегель с его великим даром владения словом не создал больше столь же прекрасного, живого и столь же цельного труда.
*
Скрижаль задумался о том, на чём было основано умопостроение Гегеля. Кант в «Критике чистого разума» сделал экстраполяцию: принял принципы работы и особенности своего разума за принципы работы и особенности всеобщего разума. При всей произвольности такого допущения вероятность совпадения этих принципов сохранялась, и значит, существовала вероятность справедливости выводов Канта. Гегель в своих интеллектуальных усилиях по созданию самой главной в мире науки располагал тем же инструментом, который мог помочь ему в этом деле, — разумом. Но в выборе способов познания, данных людям, он видимо полагался не столько на возможности разума, сколько на интуицию. Во всяком случае, Гегель в отличие от Канта не прибегал к логическому обоснованию своих утверждений: любую аргументацию он отверг как старый, внешний по отношению к изучаемому предмету подход в обретении знаний. Свой, новый метод постижения истины, — наблюдение за её движением изнутри, — Гегель с застенчивой оговоркой охарактеризовал как революционный, не пояснив однако, что именно позволило ему оказаться своего рода историографом, непосредственным свидетелем, этого движения истины. По крайней мере для Скрижаля источник такой осведомлённости Гегеля остался неизвестным. В существовании некой всемировой всеведущей интуиции, к которой Гегель каким-то образом приобщился и узнал от неё все происходившие с духом перипетии, он сильно сомневался. Содержание этого труда подразумевало, что автор обладал истиной во всех её трансформациях изначально.
Развивалось ли знание естественным образом именно в такой последовательности? — спросил себя Скрижаль. Если разум — это действительно явление общемировое, если это всеобщая субстанция, которая объединяет абсолютно все самосознания, а религия, будь она естественной, или религией откровения, или любой другой, — это явление локальное, охватывающее собой представления лишь ограниченного числа людей, то почему религия на лестнице восхождения знаний, выстроенной в «Феноменологии духа», оказалась выше разума? Задав себе этот вопрос, Скрижаль понял, что он ищет аргументацию, само использование которой Гегель отверг в предисловии книги как давно устаревший метод философии.
На вопрос, как лично он понял из этой книги, что же такое феноменология, Скрижаль ответил себе, что это система феноменов и понятий, которые соответствуют этим феноменам, в их саморазвитии вплоть до феномена и понятия абсолютного знания, причём понятиям принадлежит верховенство над всеми феноменами, формами которых эти понятия являются. Остановившись на таком ответе, Скрижаль подумал, что он оказался под большим влиянием стиля формулировок Гегеля с их нагромождением предельно отвлечённых слов.
*
После прихода Наполеона в Йену город и университет переживали трудные времена. Гегель и прежде подумывал о переезде. Он надеялся получить должность профессора в Гейдельбергском университете, но этого не произошло. Возможно Гегель намеревался уехать из Йены и по другой причине. Он стал отцом внебрачного ребёнка: замужняя женщина, — хозяйка дома, в котором он жил, — родила от него мальчика. Гегель не хотел, чтобы его отцовство было темой для пересудов, да и его карьера в университете вряд ли бы теперь состоялась.
Тот самый Фридрих Нитхаммер, который помог разорённому Гегелю выбраться на время из оккупированной французами Йены, предложил ему переехать Бамберг и стать редактором местной газеты. Её владелец искал такого человека. Нитхаммер обещал дать Гегелю соответствующую рекомендацию. Гегель принял это предложение. Так в марте 1807 года он переселился из Йены в Бамберг и стал редактором «Бамбергской газеты».
Тогда же, весной, Нитхаммер, который занимал должность старшего инспектора школ Франконии, был переведён в Мюнхен на работу старшим инспектором школ Баварии при Протестантском церковном совете. В письме Нитхаммеру от 30 мая 1807 года, отправленном из Бамберга в Мюнхен, Гегель сообщил, что хозяин газеты предложил ему взять на себя управление работой книжного магазина, а общую прибыль от издания газеты и книготорговли делить поровну, — предположительно по 1348 флоринов на каждого. «Это предложение, которым я не могу пренебречь», — заметил Гегель. Поделившись с Нитхаммером соображениями о том, что дополнительные обязанности вряд ли увеличат степень его занятости, он добавил, что все дела оставляют ему время для продолжения научных трудов.
Работая в качестве редактора «Бамбергской газеты», Гегель слал письма своим друзьям с просьбами сообщать ему для публикаций новости тех мест, где они живут. В письме от 30 августа 1807 года поэту и переводчику Карлу Людвигу фон Кнебелю, который жил в Йене, Гегель пояснил: «Мне приходится рассматривать политические новости с другой точки зрения, чем читателю; для него главное — содержание; для меня новость важна лишь потому, что она заполняет газету». Чуть далее в этом письме он цинично переиначил назидание Иисуса из Нагорной проповеди о необходимости искать прежде всего Царства Божия, а всё остальное приложится. Гегель, оправдывая свой интерес к получению новостей, поменял приоритеты: «...Я на собственном опыте убедился в истинности библейского изречения и сделал его своей путеводной звездой: ищите прежде всего пропитания и одежды, а Царствие Божие приложится вам».
*
С течением времени работа в газете стала тяготить Гегеля. Усиление этой неудовлетворённости жизнью отразилось в его письмах Нитхаммеру. В письме от 28 марта 1808 года он заметил, что дела в газете не создают ему проблем, но назвал свою жизнь вегетарианской. Нитхаммер, занимавший в Мюнхене высокую должность в системе школьного образования Баварии, в очередной раз помог своему земляку и однокашнику начать новый, более соответствующий интересам и способностям Гегеля этап жизни.
Очень большое письмо Гегеля от 20 мая 1808 года было ответом Нитхаммеру на предложение стать ректором одной из гимназий Баварии. Гегель принял это предложение с благодарностью, заметив, что лучше всего работать в столице, чем в каком-нибудь провинциальном городе. «Я ещё больше жажду покинуть наконец-то свою газетную галеру, так как недавно у меня снова была инквизиция, которая ещё раз напомнила мне о моём положении», — сообщил он Нитхаммеру в письме от 15 сентября 1808 года. У Гегеля начались проблемы после того как «Бамбергская газета» опубликовала статью, где было указано расположение трёх баварских дивизий. Последовало разбирательство с обвинениями, пришедшими к нему из Мюнхена, из министерства иностранных дел.
*
После победы Франции в Войне третьей коалиции германские государства, по сути по приказу Наполеона, образовали Рейнский союз, который стал протекторатом Французской империи. Наряду с другими герцогствами и княжествами Германии в этот союз вошло и королевство Бавария. В 1806 году французы передали Баварии завоеванный ими город Нюрнберг.
Когда в Нюрнберге освободилось место ректора гимназии, Нитхаммер предпринял необходимые усилия, чтобы эта должность досталась его другу. И в письме от 26 октября 1808 года он сообщил Гегелю: «Ваше дело разрешилось раньше, чем я предполагал. Мне поручено сообщить вам, что вам присвоено звание профессора философских подготовительных дисциплин и что вы одновременно назначены ректором гимназии в Нюрнберге». Несмотря на многолетнюю дружбу, они так и не перешли на «ты». Гегель сразу же съездил в Нюрнберг. Сняв там дом, он вернулся в Бамберг, а спустя месяц, в начале декабря, переехал в Нюрнберг.
Когда Нитхаммер стал членом Отдела народного образования и учебных заведений при министерстве внутренних дел, он разработал новый план занятий для гимназий на 1808 год. Четырёхгодичный курс образования для учеников 14–18 лет был разделён на низшие, средние и высшие классы. Особенностью новой программы было глубокое изучение языков, научных отраслей знаний и созерцательных дисциплин. Важную роль в ряду этих предметов заняла философия: на неё отводилось не менее четырёх уроков в неделю во всех классах. В соответствии с одной из главных целей этой программы, преподаватели должны были развивать в учениках абстрактное мышление и готовить их к курсу философии, с которого начинались занятия в университетах.
В письме Нитхаммеру от 14 декабря 1808 года Гегель сообщил о том, как прошло официальное открытие гимназии. Вступительную речь произнёс Генрих Паулюс — тот самый богослов, который был одним из профессоров, перешедших из Йенского университета в Вюрцбургский университет, и который стал одним из главных врагов Шеллинга; осенью 1808 года Паулюс был переведён в Нюрнберг на должность окружного школьного советника. Среди высоких чинов, которые присутствовали на открытии гимназии, был граф Тюрхайм. Именно он в ответ на обращённое к нему письмо Шеллинга с критикой системы образования в Вюрцбурге отправил Шеллингу выговор, вынесенный князем-курфюрстом Баварии.
В том же письме Нитхаммеру Гегель сообщил, что на открытии гимназии он принёс присягу и что затем в течение недели проходило рассмотрение заявлений от желающих посещать занятия. В эти же дни шли экзамены, в результате которых было набрано тридцать учеников, из них восемь — в старшие классы. «Бедные дети», — невольно подумал Скрижаль, но тут же решил, что не прав; он пока не знал, смог ли Гегель сделать курс философии доступным для понимания своих подопечных с учётом их возраста, но надеялся вскоре это выяснить.
*
Когда Гегель работал ещё редактором газеты в Бамберге, Нитхаммер в переписке с ним заметил, что хотел бы заказать ему написание учебника логики для лицеев. На эту просьбу Гегель ответил Нитхаммеру в письме от 8 июля 1807 года:
Надеюсь, вы по крайней мере не потребуете этого так скоро и не будете ожидать быстрого завершения. Я работаю изо всех сил над своей общей логикой и не скоро закончу; чувствую, мне потребуется ещё больше усилий для владения предметом в такой степени, чтобы он стал элементарным; вы ведь знаете, что легче быть непонятным в возвышенном стиле, чем понятным в простом, а обучение молодёжи и подготовка материала для этого являются лучшим критерием ясности.
Гегель действительно взялся за написание пособия, которое должно было послужить для молодых людей введением в науку философии. И он похоже завершил эту работу. Однако учебник почему-то не был издан. Текст сохранившейся рукописи был включён в собрание сочинений Гегеля, которое вышло уже после его смерти.
Скрижаль нашёл этот текст. Учебник под названием «Философская пропедевтика» состоял из трёх частей: первая была пособием для младшего класса гимназии, вторая — для среднего класса и третья часть — для старшего. Самый первый параграф первой части этой неизданной в своё время книги, — части, написанной для ребят 14 лет, — гласил:
Предметом этого учения является человеческая воля, а именно, отношение частной воли к общей воле. Дух как воля действует практически. Практическое действие, посредством которого он самопроизвольно вносит в свою неопределённость какое-нибудь определение или вместо определений, существующих в нём без его вмешательства, устанавливает другие, следует отличать от его теоретического образа действий.
*
Содержание писем Гегеля, датированных его годами ректорства и преподавания в Нюрнберге, свидетельствовало, что он не жалел ни сил, ни времени как на улучшение организации учебного процесса в гимназии, так и на благоустройство помещений, где проходили занятия. Помимо проведения уроков он как единственный управляющий этой школы должен был заниматься административными делами и решать разного рода хозяйственные и финансовые проблемы, а их было много. Гегель преподавал философию и религию во всех классах гимназии. Когда кто-то из учителей заболевал, он часто сам замещал заболевшего. Так, случалось, он вёл уроки греческого языка и латыни, литературы и математики.
*
Живя в Нюрнберге, Гегель решил жениться. Он только не знал, как найти жену. Иммануил Нитхаммер не раз выручал его, но тут дело было особого рода. Помощь с женитьбой, как представлялось Гегелю, могла бы оказать супруга Нитхаммера, которую Гегель в своих письмах к нему называл лучшей женщиной, die beste Frau. Проблема была в том, что Нитхаммеры жили довольно далеко от Нюрнберга, в Мюнхене. В письме от 4 октября 1809 года Гегель после сетований о своём безденежье и двухмесячной задержки с получением зарплаты рассказал верному другу об этом намерении:
Окончание этого письма поразило Скрижаля. Месяцем раньше, чем оно было послано, 7 сентября, скончалась Каролина Шеллинг — супруга человека, которому Гегель также очень многим был обязан. То, как Гегель пожелал благополучия жене Нитхаммера, выражало и его презрение к Каролине, и его равнодушие к горю некогда близкого друга:
Скрижаль не знал, почему Гегель назвал умершую Септем, Septem. От этого латинского слова, означающего «семь», произошло название сентября — седьмого по счёту месяца в календаре древних римлян. Видимо Гегель намекнул на Персефону — древнегреческую богиню царства мёртвых, которую похитил и унёс в своё подземное царство бог Аид. Сентябрь был месяцем, когда Персефона, прожив весну и лето на земле, возвращалась в подземный мир.
Гегель каким-то образом сам познакомился с девушкой, на которой решил жениться. Её звали Мари фон Тухер. В апреле 1811 года Гегель признался ей в любви, предложил ей выйти за него замуж и получил согласие. Свои восторженные, переполнявшие его чувства он передал в двух стихотворениях, обращённых к своей избраннице.
Родители Мари, дворяне, поначалу не хотели этого брака. Её отец был членом Совета, который до прихода французов, до 1806 года, управлял Нюрнбергом — вольным имперским городом; дед Мари был в своё время бургомистром Нюрнберга — возглавлял Совет. А Гегель из-за многомесячных задержек с выплатой жалованья едва сводил концы с концами. Ему приходилось одалживать деньги у состоятельных граждан, и в городе об этом знали.
Профессорство в университете гораздо больше отвечало интересам Гегеля, чем работа со школьниками. И в переписке с Нитхаммером он не раз интересовался о возможности получения должности в одном из университетов Баварии. Такая должность, к тому же, была и почётней, и в материальном отношении выгодней, чем ректорство в гимназии. В письме от 18 апреля 1811 года Гегель в очередной раз обратился за помощью к Нитхаммеру, но теперь с целью поднять свой престиж в глазах родителей невесты и получить возможность содержать семью: «...Соединение с милой, милой, хорошей девушкой, моей удачей, отчасти связан с условием получения мной места в университете. С позавчерашнего дня я уверен, что могу назвать это дорогое сердце своим». Сообщив имя девушки и пригласив своего высокопоставленного друга с женой в Нюрнберг, он в очередной раз посетовал на мытарства преподавателей гимназии: «А пока мы бедствуем; мы ещё не получили зарплату за декабрь».
Из писем Гегеля следовало, что чувство восторга, которое он испытал от согласия Мари на брак и от предстоящей женитьбы, быстро перешло в сомнения и рациональные экскурсы в природу любви и семейных уз. Это смятение чувств отразилось в его письме, отправленном летом того же года:
Я почти всю ночь мысленно обращался к тебе! Меня занимало не то или иное конкретное обстоятельство между нами, а скорее всё в целом: сделаем ли мы себя несчастными? Из глубины моей души раздался крик: этого не может, этого не должно быть! Этого не будет!
То, что я давно тебе сказал, теперь представляется мне результатом: брак по сути — это религиозный союз; любовь требует для своего дополнения чего-то более высокого, чем она сама по себе и для себя. То, что означает полное удовлетворение, полное счастье, достигает совершенства только благодаря религии и чувству долга, поскольку только в них поглощаются все особенности временного «я», способные вызывать беспокойство в реальности, которая остаётся несовершенной и не может быть принята за таковую, хотя в ней должно заключаться то, что называется земным счастьем. [...]
Твоя любовь ко мне, моя любовь к тебе — столь определённо выраженная — порождает различие, которое разделяет нашу любовь; а любовь принадлежит только нам, только этому единству, только этой связи. Отвернёмся от размышлений об этом различии и будем крепко держаться этого Единого, которое может быть только моей силой, моей новой радостью в жизни; пусть это доверие станет основой всего, и всё будет поистине хорошо. [...]
Прощай, до сегодняшней безмятежной встречи, дорогая Мари. Мне бы хотелось сказать тебе вот что: какое чувство, какая часть моего существования, сколь большая его часть, заключена в этих словах: дорогая Мари.
Твой Вильгельм.
В середине июля того же 1811 года Гегель подал прошение о санкции на брак и спустя два месяца получил такое согласие. Бракосочетание состоялось 16 сентября. Мари было 20 лет, Гегелю — 41. Их первый ребёнок умер спустя несколько недель после рождения; это была девочка. В июне 1813 года у них родился мальчик, Карл, а в следующем году, в сентябре, родился второй мальчик, Иммануил.
*
С течением времени Гегель изменил своё отношение к тому, насколько необходимо знание философии подросткам. «...Мне с каждым годом всё больше кажется, что преподавание философии в гимназии было едва ли не излишним», — поделился он своими сомнениями с Нитхаммером в письме от 10 октября 1811 года. Эту мысль он развил в письме Нитхаммеру от 24 марта 1812 года:
Вообще в гимназии слишком много преподаётся философии; в младших классах без неё можно было бы легко обойтись... Мне кажется достаточным, если бы в средних классах в один год преподавали право и обязанности, в другом — психологию, а в высших классах — энциклопедию, начиная с логики. Только абсолютное, безразличие, интеллектуальная интуиция и подобные возвышенные вещи не должны обсуждаться.
Под словом «энциклопедия», как следовало из рассуждений Гегеля, он имел в виду философскую энциклопедию, потому что именно это словосочетание стояло в названии третьей части учебника «Философская пропедевтика».
Нитхаммер поручил ему подробно изложить свои мысли о преподавании философии в гимназиях, и Гегель вместе с письмом от 23 октября 1812 года послал такой отчёт. В этом письме, сообщив о выполненном поручении, он высказался предельно откровенно:
Кстати, ещё не хватает последнего замечания, которое я не добавил, потому что всё ещё не уверен в этом; а именно, что вероятно всё преподавание философии в гимназиях может показаться излишним, что изучение древних — наиболее подходящий для гимназистов предмет, являющийся по сути истинным введением в философию. Но как я, профессор введения в философию, должен выступать против своей дисциплины и своей должности? Лишать себя куска хлеба? С другой стороны, я как педагог по философии и как ректор, занимающий официальный пост, должен был бы объявить профессоров философских наук в гимназиях лишними, с тем чтобы им дали другую нагрузку или перевели их в другое место.
Из отчётов Нюрнбергской гимназии следовало, что программа, разработанная Нитхаммером в 1808 году, в соответствии с которой на преподавание философии во всех классах отводилось не менее четырёх часов в неделю, существенно изменилась. В 1812 году в младших классах, где курса философии уже не было, Гегель преподавал правоведение, этику и религиоведение по 4 часа в неделю, а в средних и старших классах у него осталось на уроки философии 3 часа в неделю вместо прежних 4-х и появился 1 час религиоведения.
*
Одним из интересных писем Гегеля, отправленных в эти годы, Скрижаль нашёл письмо от 23 декабря 1813 года, адресованное Нитхаммеру. Это было время, когда армия Наполеона после поражения в России отступала, а вооружённые силы Шестой коалиции вытесняли французов из завоёванных ими немецких земель. Гегель сообщил Нитхаммеру о стоимости квартирования военных в Нюрнберге:
Цена проживания в тавернах: 1 фл[оринов] 12 крон — для русского (но также 1 фл. 30 крон, даже 2 фл.), для австрийца — 52 кроны (для француза это было 48 крон), 36 крон — для баварца, 24 кроны — для баварского рекрута. Какая разница в ценах! Русский стоит в три раза дороже баварского рекрута по трём причинам: 1) воровство, 2) вши, 3) отвратительное пьянство (впрочем, что касается первого пункта, могу засвидетельствовать к чести русских, что меня ограбил австриец. У меня никогда не было русских в доме! Обычно они грабили деревни, так сказать). Следует также ещё заметить, что здесь и в других местах против пунктов 1 и 3 очень помогало хорошее полено, оно ставило их на колени; против пункта 2 — определённо нет.
В этом письме Гегель искренне побрагодарил Нитхаммера за ходатайство о предоставлении ему должности руководителя школьных и учебных дел в Королевском комиссариате Нюрнберга и сообщил, что уже приступил к работе. Исполнение этих обязанностей увеличило на четверть его заработок.
*
Скрижаль уже не сомневался в том, что главный, наряду с «Феноменологией духа», труд Гегеля, который ему предстояло теперь прочесть — «Наука логики», — окажется ещё одним гениальным в своём роде писанием. Понимал он и то, что будет иметь дело с ещё одной большой головоломкой.
Первые две книги «Науки логики» — «Учение о бытии» и «Учение о сущности» — вышли в 1812 и 1813 годах, третья — «Учение о понятии» — в 1816-м. При этом на обложках книг стояли подзаголовки: на первых двух — «Объективная логика», а на третьей — «Субъективная логика». Сама же «Наука логики», по сообщению Гегеля в предисловии к «Учению о бытии», являлась продолжением «Феноменологии духа».
*
В предисловии к первому изданию «Учения о бытии» Гегель высказался о том, что интерес к метафизике оказался в мире утрачен и что народ, дух которого не стремится понять главное, не занимается своей сущностью и значит не существует по-настоящему. Такое положение дел, когда образованный народ остался без метафизики, Гегель сравнил с богато украшенным храмом, у которого нет святая святых. Логика пострадала не так сильно как метафизика, её сестра, однако и логика, составляющая подлинную метафизику, тоже находилась до сих пор в полном пренебрежении; она всё ещё не развита до степени науки, продолжил Гегель.
Несколько утверждений в этом предисловии не согласовывались с тем, что понимал под логикой Скрижаль, и с тем, что он вынес из «Феноменологии духа». Слово «логика» ассоциировалась со вполне определёнными правилами мышления, с доказательной аргументацией неких суждений. А Гегель утверждал, что содержанием логики является природа чистых сущностей — чистых мыслей духа, который мыслит свою сущность. Если Скрижаль в чём-то и видел революционность в философствовании Гегеля, то именно в этой подмене общепринятого понимания логики системой знаний о природе неких сущностей. Это противоречие подсвечивало и другую несогласованность. Здесь же, в предисловии, Гегель заявил, что движение духа является методом познания, который способен сделать философию доказательной наукой. Поскольку Гегель фактически отождествил метафизику с логикой, а метафизика является частью философии, такое стремление к доказательности как будто бы возвращало логике её истинный, общепринятый смысл, но при этом входило в противоречие с тем, что в «Феноменологии духа» Гегель отверг любую аргументацию как старый подход в обретении знаний.
Логика, она же наука логики, разъяснял Гегель, — это чистая наука, система чистого разума, чистое знание во всём объеме его развития, это наука чистого мышления, имеющая своим принципом чистое знание; логика предполагает освобождение от противоположности между сознанием и предметом сознания; логическое — это сверхприродное. В предисловии ко второму изданию «Науки логики», датированному ноябрём 1831 года, Гегель указал, чем в его понимании логика отличается от философии: философия имеет дело с конкретными объектами — Богом, природой, духом, а логика занимается ими в их полной абстракции. Предметом логики являются не вещи, а понятия вещей. Сфера логики — это истина, какой она является в себе и для себя самой. Задача логики — возвысить дух, поднять его к свободе и истине. Благодаря занятию логикой, мысль становится самостоятельной и независимой; обретая себя в абстрактном и продвигаясь с помощью понятий, она становится бессознательной силой, способной вбирать всё многообразие знаний и наук, — извлекать из них логическое. Скрижаль не терял надежду понять, что именно стоит за сочетаниями этих отвлечённых слов, и он попытался глубже вникнуть в содержание сокращённого им текста этих двух книг.
*
На вопрос о том, что является началом философии, — а по сути науки логики и всего мироздания, — Гегель ответил, что всецелое представляет собой круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее — первым. Причём то, с чего познание начинают, ещё не познаётся в начале полностью, уточнил Гегель: истинное познание завершает лишь наука в своём развитии. Таким образом познание идёт по кругу: его результат оказывается началом, абсолютным основанием. «Развивается ли, по убеждению Гегеля, таким же цикличным образом само мироздание?» — подумал Скрижаль. И он быстро понял нелепость постановки этого вопроса в системе взглядов, суть которых он пытался постичь. Для идеалиста Гегеля само развитие познания, а точнее понятия, и является развитием мироздания.
Чистая наука начинается с чистого бытия, не раз повторил Гегель. Именно так и называется его первая из этих трёх книг: «Учение о бытии». «...В самóй природе начала заложено то, что оно есть бытие и ничто другое кроме него», — утверждает он здесь, в разделе «С чего следует начинать науку», и чуть дальше он продолжил:
Начало есть не чистое ничто, а такое ничто, из которого должно произойти нечто; значит, бытие уже содержится в начале. Начало, следовательно, содержит в себе и бытие, и ничто; оно есть единство бытия и ничто или — небытие, которое есть вместе с тем бытие, и бытие, которое есть вместо с тем небытие.
Это первоначальное единство Гегель называет и по-другому: единством различности и неразличности, тождеством тождества и нетождества. Именно это понятие, пояснил он, можно рассматривать как самое чистое, то есть самое абстрактное определение абсолютного, des Absoluten. Это единство не поддаётся анализу; его необходимо понимать как нечто совершенно пустое, простое; в нём нет ничего определённого, это не имеющее рефлексии бытие, это абсолютное начало.
Гегель пишет, что Фихте, определив начало как Я, тем самым ввёл многих в заблуждение, поскольку «Я» — это самое конкретное из того, что может быть, — это сознание себя как бесконечно многообразного мира, тогда как начало — это чистое, бескачественное бытие; за словами «абсолютное» и «Бог» не стоит ничего больше, чем простое бытие.
Наряду с разъяснениями того, что собой представляет начало, Гегель привёл своего рода доказательство невозможности того, что у мира существовало начало, и не только у мира, — у чего бы то ни было. Помимо несовместимости этих двух положений, противоречивым здесь было и другое: Гегель прибегнул к обоснованию своей точки зрения, хотя в «Феноменологии духа» он отверг аргументацию в качестве инструмента познания. Однако само его рассуждение в «Учении о бытии» о невозможности начала и уничтожения чего бы то ни было показалось Скрижалю интересным:
I.1.С.a Если бы мир или что-либо имело начало, оно началось бы в ничто, но в ничто нет начала или иначе говоря, ничто не есть начало, так как начало заключает в себе некое бытие, а ничто не содержит в себе никакого бытия. Ничто есть лишь ничто. В основании, причине [...] содержится некое утверждение, бытиё. Поэтому нечто не может также и прекратить своё существование.
Скрижаль соглашался с этим обоснованием Гегеля, вроде бы отвергавшим какие-либо обоснования. Не только всё многообразие мира, но даже элементарная частица материи не могла возникнуть из ничего. А коль так, то значит, мир в том или ином виде существовал всегда. Этот вывод казался Скрижалю тоже парадоксальным. Почему вообще что-то существует? — спрашивал он себя. Почему существует материя? Более естественным, чем её вечное, ниоткуда не взявшееся существование было бы, казалось, несуществование абсолютно ничего. Напрашивался парадоксальный вопрос: откуда взялось то, что никогда не возникало?
*
Чистое, бескачественное бытие и чистое ничто, с одной стороны, являются одним и тем же, а с другой — они абсолютно различны; различие между ничто и бытием невыразимо; оно существует и не существует, пишет Гегель. И он переходит к рассуждениям о некоем третьем, в котором существует и бытие, и ничто: это третье — становление. Становление — это единство, моментами которого являются бытие и ничто. Становление — это такое нераздельное единство бытия и ничто, в котором есть одно и другое, но становление как таковое существует лишь из-за различия между бытием и ничто.
Из-за невозможности, а частично из нежелания, проследить эту череду порождений не отвлекаясь на житейские дела от столь сложного, пространного и довольно скучного текста даже в его сокращённом варианте, Скрижаль не составил для себя картину этого, первого, акта творения по Гегелю. Впрочем, по словам самогó автора этой науки, начала у мира как будто и не было.
В «Учении о сущности», — во второй книге «Науки логики», — Гегель занялся разъяснением того, как бытие через обращение вовнутрь себя становится сущностью. Сущность — это истина бытия, это прошлое, но безвременное прошлое бытия, это такое бытие, в котором всё определённое и конечное подвергнуто отрицанию, это первое отрицание бытия. Сущность есть абсолютное единство в-себе-бытия и для-себя-бытия. Сущность также проявляет себя трояко, но природа ипостасей этой очередной троицы Гегеля для Скрижаля тоже осталась скрытой. В третьем акте творения несотворённого, если вторым считать сущность, а первым — единство бытия и ничто, сущность переходит в понятие, в абсолютное — das Absolute.
В первых двух книгах «Логики» абсолютное, — Гегель по-прежнему пишет это слово в среднем роде, — представлено, с одной стороны, как нечто лишённое каких-либо определений, а с другой — как полагание всех определений; абсолютное — это тождество бытия и сущности, внутреннего и внешнего, проявление себя самого; абсолютное — это развертывание, die Auslegung, собственное развертывание абсолютного.
*
Действительно, подумал Скрижаль, если Гегель признал, что его основополагающий термин «понятие» имеет тот же смысл, что у других идеалистов, начиная с Платона, имеет термин «идея», то почему он затуманил таким образом свои, и без того труднопросматриваемые, труднопроходимые интеллектуальные насаждения. Здесь оставалось лишь гадать, но у Скрижаля напрашивалась мысль о стремлении Гегеля быть оригинальным. Возможно этим объясняется и его выбор термина «логика» в качестве главной философской науки, хотя общепринятое значение этого слова несёт в себе совершенно другой смысл. Логическое в «Науке логики» было Гегеле-логическим.
*
То, что бытие переходит в сущность, а сущность — в понятие, это Скрижаль усвоил и раньше. В этой книге Гегель разъяснил ему, что не так всё просто: сущность вступает в существование — в то, которое Existenz, — и реализует себя в виде субстанции, но возвращается в понятие. Речь шла о возвращении в понятие потому, что понятие, оказывается, содержит в себе бытие: бытие — это абстрактный момент понятия, который есть абстрактная всеобщность; начало следует понимать как чистое, простое понятие, как понятие в себе. Начальное — это ещё не абсолютное; лишь в своём завершении оно становится абсолютным, das Absolute. Что именно имел в виду Гегель под абсолютным Скрижаль не уяснил, как не понял, в частности, и то, почему Гегель утверждает, что его наука логики идёт в познании по кругу, возвращаясь к началу. Скрижаль захотел понять, в чём здесь противоречие.
Круг в самом деле получался, но это был замкнутый круг противоречий. Хорошая утренняя зарядка для ума, подумал Скрижаль. И всё же он увидел путь относительного замирения этих противоречий. Сближение двух крайних, сделанных им выводов из прочитанного, которые не получалось согласовать между собой, можно было увидеть в предположении, что абсолютное в этом движении по кругу переходит в то самое понятие-в-себе, которое, по Гегелю, и оказывается в начале, неся растворённым в себе абсолютное; и в таком растворённом виде абсолютное как будто достигает начала, а как будто и не достигает. Разрешение противоречивых утверждений Гегеля таким образом фактически означало в его науке исчезновение абсолютного. И если под абсолютным Гегель имел в виду Бога, то это означало, во-первых, исчезновение Бога, а во-вторых, обожествление понятия. Прокрутка в уме такого постепенного превращения одного в нечто другое при сохранении их единства вызвала у Скрижаля ассоциацию с лентой Мёбиуса, в которой одна сторона как будто переходит в другую, но лента при этом остаётся односторонней.
Перечитав свои извлечения из третьей книги «Науки логики», Скрижаль, к своему удивлению, осознал, что сделанный им вывод о своего рода обожествлении понятия в системе взглядов Гегеля оказался не столь недалёким от того, что несли в себе эти извлечения. Понятие — это форма абсолютного, которая выше бытия и сущности; чистое понятие — это абсолютное, божественное понятие, утверждал Гегель.
Понятие, как Бог в трёх лицах, проявляется в этой науке трояко: во всеобщности, особенности и единичности. Помимо такого деления, Гегель указал на разного рода группировки понятий по их типам. Определений этого бога науки логики здесь было немало. Понятие — это вершина мысли. Понятие — это истина субстанции. Понятие — это проявление сущности, это основание, источник любой определённости и многообразия. Понятие достигает такого существования, когда оно становится чистым самосознанием. Понятие — это, прежде всего, абсолютное тождество с собой, объект самого себя, абсолютная достоверность самого себя, это в-себе-сущее. И даже так: «III.3 ...Понятие есть всё, а его движение — это всеобщая абсолютная деятельность, самоопределяющееся и самореализующееся движение». Больше того, Гегель говорит о понятии понятия.
*
В «Учении о сущности» Гегель заметил, что абстрактное тождество с самим собой ещё не является жизненностью, после чего продолжил: «I.2.C.3 Нечто поэтому жизненно лишь постольку, поскольку оно содержит в себе противоречие и способно вмещать и выдерживать противоречие в себе». Если же нечто не способно удерживать в себе оба свои начала, положительное и отрицательное, то оно погибает в противоречии, заключил Гегель. А здесь, в «Учении о понятии», он повёл речь о том, что понятие, обладая такой жизненностью и развиваясь силами существующего в нём противоречия, переходит сначала в то, что является его противоположностью, его отрицанием: «III.3 ...Первоначальное всеобщее определяет себя из себя самого как другое по отношению к себе...». Это второе — не пустое отрицательное первого, а его другое. Отрицательность, подчёркивает Гегель, является поворотным пунктом в движении понятия, сокровеннейшим источником любой деятельности и душой диалектики. Понятие после такого отрицания, — после его отчуждения от себя, — возвращается к себе уже иным. Это третье представляет собой единство обеих противоположностей. Происходящее единение Гегель называет отрицанием отрицания или снятием противоречий. Таким образом он представил диалектику как преодоление внутренних противоречий, использовав названия известных до него терминов: тезис, антитезис и синтез. Первой триадой в его учении, как понимал Скрижаль, явилось бытие, ничто и становление. Тройственность диалектики Гегеля напомнила Скрижалю тройственность силлогизма, тоже имеющего в качестве вывода первых двух предпосылок некое третье утверждение.
Посредством понятия объект становится диалектичным и определяется как другой. Именно понятие движет такими противоположностями, как единичное и всеобщее, конечное и бесконечное: понятие движет ими как душа этих противоположностей и выявляет их диалектику. Больше того, понятие посредством основанной в нём самом диалектики порождает из себя действительность, утверждает Гегель, и тем самым, получалось, уверяет читателей, что именно понятие сотворило мир.
Истина, согласно Гегелю, — это соответствие содержания понятию. Методом истины является постижение предмета в понятии, — познание предмета таким, каков он является в себе и для себя; понятие и есть сама его объективность. Постижение любого предмета в понятии, — иными словами постижение его в истине, — возможно только потому, что он полностью подчинен этому методу: метод обладает абсолютно бесконечной силой, которой никакой объект не может оказать сопротивления. Этот метод является единственной и абсолютной силой разума в его высшем стремлении находить и познавать себя через себя во всём.
Хотя во введении к первой книге «Логики» Гегель отождествил понятие вещи с тем, что Платон назвал идеей, здесь, в третьей книге, изданной четыре года спустя, он представил идею и понятие находящимися в неких отношениях. Скрижаль увидел в этом своеобразный ответ Шеллингу на вопрос о причине отхода от прежней, общей для них, терминологии, а также стремление Гегеля оправдать оригинальность своей трактовки идеализма. Суть этих отношений между идеей и понятием осталась для Скрижаля неясной, хотя определений и здесь было немало. Идея — это единство понятия и реальности, понятия и объективности. Идея — это адекватное понятие, это единство понятия с самим собой, — единство с понятием, которое имеет своей реальностью само понятие. В то же время Гегель отождествил идею с истиной, как сделал это и с понятием, и охарактеризовал идею как творца природы, хотя здесь же, в предыдущем абзаце раздела «О понятии вообще», сказал, что понятие порождает реальность из себя.
*
Закрывая все файлы с извлечениями из «Науки логики», Скрижаль вспомнил о сравнении, которое Гегель сделал во введении к первому тому своего огромного труда. Скрижаль отыскал этот фрагмент текста, перечитал его и занёс в свой архив:
Система логики — это царство теней, мир простых сущностей, освобождённый от всякой чувственной конкретности. Изучение этой науки, пребывание и работа в этом царстве теней является абсолютным воспитанием и развитием сознания. В ней человек занимается делом, весьма далёким от чувственных восприятий и целей, от чувств, от лишь воображаемого мира деятельности [Vorstellungswelt fernes Geschäft].
Походило на то, что Гегель, говоря о своей науке, сознательно сделал отсыл к той известной аллегории с пещерой, которой Платон начал седьмую книгу своего «Государства». Если это так, то сравнение Гегеля указывало на вторичность его логики.
Закованные в цепи обитатели пещеры в том иносказании Платона сидят лицом к глухой стене, спиной к просвету, который тянется вдоль входа в это подземелье, и они наблюдают за движениями теней на стене. А тени — это отражения реальных объектов, которые движутся вне подземелья, за тем просветом. Мир теней в аллегории идеалиста Платона — это мир зыбких чувственных восприятий, вторичный мир, тогда как вечная, истинная, совершенная реальность — мир идей — находится за тем просветом. Гегель же, великий конструктор системы особого рода логики, назвав мир абстрактных понятий-сущностей царством теней и тем самым использовав термин иносказания Платона, представил свою науку не творцом истинной реальности, как безусловно хотел сделать, а вторичным явлением. И положения этой науки Скрижаль действительно воспринимал как детище гениального по-своему ума её создателя.
Мысль Скрижаля о том, что «Наука логики» является порождением ума Гегеля — одного из мириадов индивидуализированных проявлений разума — потянула за собой другую мысль, — о том, насколько разными бывают эти проявления. Разум может воплощаться и воплощается в мириады причудливых вариаций, причём таким образом, что нередко один носитель разума не понимает другого. Скрижаль часто не мог понять суждения не только Гегеля, но и Канта, и Фихте, и Шеллинга. И вряд ли ему далось бы понять ход мыслей первобытного человека, который продумывал план охоты на мамонта, и тот ход рассуждений Альберта Эйнштейна, который привёл к открытию теории относительности. Скрижаль, кажется, только теперь вполне осознал, что у разума существовало и существует неисчислимо больше вариаций, чем видов живых, сколь-нибудь разумных, существ в природе. У высокоразвитых же особей, у людей, существовало и существует столько уникальных явлений разума, сколько существовало и существует людей на этой планете. По сути каждый человек — создатель своего мира. Особенностью вселенной Гегеля была её построенность на абстрактных понятиях, находящихся в абстрактном движении. Интересными, но по большей части выходящими за пределы того, что Скрижаль понимал под реальностью, были такие оригинальные абстрактные обитатели мира Гегеля, как понятие понятия, понятие идеи, исчезание исчезновения, другое другого, тождество тождества и нетождества, отрицание отрицания, круг кругов.
Наряду с уникальностью каждого из несметного числа обособлений разума, их связывает нечто общее. Так, некоторые интеллектуалы вполне поняли рассуждения Гегеля. И уж точно подавляющее большинство людей согласятся с тем, что дважды два четыре, что вода мокрая и что ножом можно порезаться.
*
Скрижаль дождался того дня, когда Аня была принята в штат сотрудников госпиталя, где она работала, — и он сообщил своему начальнику, а также сослуживцам, что уходит — увольняется. Начальник уговаривал его остаться, но быстро понял, что зря тратит время. Скрижаль сообщил, какой день календаря будет его последним рабочим днём, и стал передавать свои дела.
На прощальном чаепитии он испытывал двойственные чувства. Ему грустно было расставаться с сотрудниками. С некоторыми из них за последние годы он не раз побывал в очень непростых ситуациях, когда необходимы были их совместные, причём быстрые, усилия, чтобы пользователи их информационных систем, севшие в понедельник утром за свои компьютеры, не увидели никаких проблем в работе с данными. А с руководителем группы программистов, — с тем самым филиппинцем, который работал по меньшей мере за двоих и своими шутками поддерживал хорошее настроение всей команды, — Скрижаль подружился. Это был очень добрый, открытый человек, всегда готовый помочь, предлагавший свою помощь и действительно помогавший тем, кому она была нужна, причём не только в делах, связанных с их общей работой.
Ещё до выхода третьей книги «Науки логики» Гегель узнал, что в Гейдельбергском университете вскоре освободится должность профессора философии. В этом университете преподавал Генрих Паулюс — тот самый богослов, который в 1808 году стал членом совета по образованию Нюрнберга; Гегель был с ним в дружеских отношениях. И в письме, датированном 2 мая 1816 года, он обратился к Паулюсу с просьбой помочь ему получить освобождающуюся должность. Гегель сообщил, в частности, о том, что его способности преподавания с годами значительно улучшились:
Вы слишком хорошо знаете мои желания, чтобы я мог что-то добавить. Добавлю лишь следующее: моя первая попытка читать лекции в Йене оставила предубеждение против меня относительно свободы и ясности изложения. И правда, я тогда был очень привязан к тексту своих записей, но восьмилетняя практика преподавания в гимназии помогла мне по крайней мере достичь той свободы изложения, которую, пожалуй, нигде лучше, чем здесь, не обрести...
Гегель не знал, что к этому времени сенат Берлинского университета уже постановил предложить ему должность профессора философии. У такого решения были и противники. Кроме того, решение требовало утверждения Министерства иностранных дел Пруссии. И профессор Фридрих фон Раумер по поручению министра внутренних дел попросил Гегеля изложить свои мысли о том, каким он видит преподавание философии в университетах. Гегель выполнил эту просьбу в письме от 2 августа 1816; в собрание его сочинений оно было включено под названием «О преподавании философии в университетах».
Случилось так, что в течение этого месяца Гегель получил сразу три возможности вернуться к преподаванию в университете, о чём он мечтал в течение последних лет. Сначала оказались результативными хлопоты Паулюса в Гейдельберге. Пару дней спустя после отправки письма Раумеру с намерением занять профессорскую должность в Берлинском университете Гегель получил официальное, но по-дружески написанное, очень любезное письмо от проректора Гейдельбергского университета Карла Дауба, который предложил ему занять вакансию ординарного профессора. Гегелю было обещано 1300 флоринов годового жалования, регулярное получение определённого количества продуктов и возмещение расходов на переезд из Нюрнберга в Гейдельберг. «Я настоятельно прошу Вас присоединиться к нам в следующем зимнем семестре и указать в расписании лекций, которое будет опубликовано в августе, информацию о тех лекциях, которые Вы планируете прочесть», — просил Дауб.
На это письмо Гегель ответил Даубу немедля, 6 августа, — ответил согласием:
Не прошло и двух недель, как Гегель получил письмо из Берлина от того самого министра внутренних дел Пруссии, по просьбе которого он изложил свои взгляды о преподавании философии в университетах. В этом письме от 15 августа министр по сути предложил Гегелю должность профессора философии в Берлинском университете, если сам Гегель считает, что может вернуться к работе со студентами после многолетнего перерыва.
Правительство герцогства Баден, во владениях которого находился город Гейдельберг, узнало о том, что Гегель ведёт переговоры с правительством Пруссии о переезде в Берлин. И 16 августа Дауб сообщил Гегелю, что принято решение повысить предложенное ему первоначально жалование до 1500 флоринов. Видимо движимый смешанными чувствами радости и благодарности, Гегель в письме Карлу Даубу — не только проректору, но и профессору богословия — покривил душой, унизив философию до предмета, который является подготовительным курсом к богословию: «Моя работа также принесёт мне удовлетворение от того, что её будут считать пропедевтикой вашей дисциплины». В этом же письме Гегель сообщил Даубу, что в течение ближайших шести месяцев он намерен читать два курса лекций: «Энциклопедию философских наук» и «Историю философии».
Когда Гегель получил подтверждение о том, что герцог Бадена одобрил его назначение на должность профессора в Гейдельбергском университете, он подал прошение о снятии с него обязанностей ректора гимназии в Нюрнберге. Прошение было датировано 24 августа.
Правительство Баварии не захотело терять ставшего известным к тому времени философа, и на следующий день, 25 августа, согласно полученному из Мюнхена указанию, правление Эрлангенского университета предоставило Гегелю должность профессора риторики, поэзии и классической литературы. На полученные приглашения преподавать в университете Эрлангена и в Берлинском университете Гегель ответил вежливыми отказами, сообщив, что он уже связан данным им словом.
*
Первую лекцию в Гейдельберге Гегель прочёл 28 октября 1816 года. Это была лекция по истории философии. Во вступительной речи к ней он заговорил о недавно пережитых немцами испытаниях. Наполеоновские войны к этому времени уже закончились, а сам Наполеон, которым Гегель не перестал восхищаться, уже находился под стражей на острове Святой Елены в Атлантическом океане. Сказав в этой речи, что бедствия прошедших лет не оставили немцам возможности для духовной жизни, Гегель продолжил:
Поскольку мировой дух был так поглощён реальностью, он не мог обратиться внутрь себя и сосредоточиться в себе. Теперь же, когда этот поток реальности прерван, когда немецкий народ преодолел худшую из своих бед, когда он спас свою национальность, основу всей полноценной жизни, мы можем надеяться, что наряду с государством, которое поглощало все интересы, церковь сможет вновь занять своё высокое положение, — что наряду с царством этого мира, на которое до сих пор были направлены все помыслы и усилия, можно будет помышлять и о Царствии Божьем.
Сказанное Гегелем о необходимости вернуть интерес народа к философии, Скрижаль вполне понимал, но слова о необходимости вернуться к чаяниям Царства Божья, произнесённые автором «Науки логики», показались ему очень странными. Скорее всего, подумал он, в числе слушателей этой речи был сам проректор — он же профессор богословия — Дауб, или на лекции присутствовал профессор-богослов Паулюс, член Тайного совета церквей, благодаря ходатайству которого Гегель стал профессором Гейдельбергского университета.
О том, насколько велика была та аудитория 28 октября, Скрижаль узнал из письма Гегеля жене, которая пока оставалась с детьми в Нюрнберге:
По сообщению Карла Розенкранца, ученика Гегеля, которому впрочем в 1816 году было 11 лет, число слушателей Гегеля быстро увеличилось, и на одной из лекций по «Энциклопедии философских наук» присутствовали около двадцати студентов, а на другой, по «Истории философии», — около тридцати.
В следующем, летнем, семестре Гегель читал три курса лекций: «Логика и метафизика», «Антропология и психология» и «Эстетика». Гегель стал редактировать философский и филологический разделы в «Гейдельбергском литературном ежегоднике». Летом 1817 года вышла из печати его книга «Энциклопедия философских наук в общих чертах». На протяжении последующих лет он дополнял и перерабатывал текст. Второй раз «Энциклопедия» была издана в 1827 году, а третий раз — в 1830-м, уже в трёх томах. Поскольку «Энциклопедию философских наук» наряду с «Феноменологией духа» и «Наукой логики» считают тремя главными трудами Гегеля, Скрижаль пошёл на взятие и этой интеллектуальной крепости.
*
Издание «Энциклопедии философских наук» 1830 года состояло из трёх томов: «Науки логики», «Натурфилософии» и «Философии духа». За первой из этих трёх книг закрепилось название «Малая логика», потому что в полном объёме Гегель представил своё учение в трёхтомном труде «Наука логики», который Скрижаль уже осилил, что не значит понял. Поскольку он брался за усвоение логики Гегеля уже не в трёх книгах, а в одной, причём написанной Гегелем гораздо позже трёхтомной науки, Скрижаль приступал к чтению первой книги «Энциклопедии» с надеждой, что в какой-то степени прояснит для себя недопонятое в этом мудрёном учении.
В предисловии к первому изданию «Энциклопедии философских наук» Гегель известил читателей, что она охватывает собой всю философию в целом. Из сказанного во введении к первой книге следовало, что логика — это одна из трёх частей науки, задачу которой Гегель здесь же и сформулировал: «§17 ...Единственной целью, делом и задачей науки является: достигнуть понятия своего понятия и таким образом прийти к его возвращению и завершению». В следующем параграфе он назвал три части этого учения, то есть философии, как понимал её Гегель:
I. Логика — наука об идее в себе и для себя;
II. Натурфилософия как наука об идее в её инобытии;
III. Философия духа как идея, возвращающаяся к себе из своего инобытия.
Из этой разбивки на триаду следовало, что наука Гегеля, как всё, что по его мнению способно к развитию, сначала становится другой, отличной от себя, после чего возвращается в себя уже как единство своих первых двух ипостасей. В том же введении Гегель подытожил:
§17 Таким образом, философия представляет собой замкнутый круг, не имеющий начала в том смысле, в каком его понимают другие науки, так что начало имеет отношение только к субъекту, который хочет заняться философией, но не к науке как таковой.
Прочитав введение, Скрижаль мысленно сдвинул возможность осуществления своей надежды на более полное понимание смысла «Науки логики» дальше — к чтению следующих страниц текста. И кое-что он действительно для себя прояснил. Так, Гегель указал на отличие своей науки от философской системы Канта, которую назвал дуалистической. Кант в каждой из антиномий предствил два положения — тезис и антитезис; они противоположны один другому, но логически доказуемы. Гегель же пошёл дальше: он утверждает единство, тождество таких, вроде бы исключающих одно другое движений мысли. Отсюда тройственность всех его умопостроений.
Гегель представил тройственным движение каждой вещи в её развитии, причём это развитие ведёт к её познанию, тогда как Кант считал каждую вещь непознаваемой, вещью в себе. Вещь в себе, поясняет Гегель, — это пустая абстракция, не более; в этом смысле вещью в себе является и абсолютное, о котором знают лишь то, что в нём всё едино. Все вещи лишь поначалу являются неопределёнными, абстрактными вещами в себе; так, человек поначалу — это ребёнок, растение — росток, а государство — неразвитое патриархальное государство. Но на этом процесс формирования вещей не останавливается: из абстрактного пребывания в себе вещь переходит к обнаружению себя как рефлексии-в-другое, благодаря чему она становится определённой, конкретной вещью, обладающей свойствами. Однако эта рефлексия в инобытие оказывается рефлексией в себя, и таким образом вещь со всеми своими свойствами становится тождественной себе.
Исходя из того, что согласно философской системе Канта все явления истинной реальности находятся в сознании человека, носителя этого сознания, Гегель назвал это мировоззрение субъективным идеализмом. Действительное же положение дел согласно Гегелю таково, что конечные вещи имеют основание своего бытия не в самих себе и не в сознании человека, а во всеобщей божественной идее. Такой идеализм — своё мировоззрение — он назвал абсолютным.
*
В первой книге «Энциклопедии философских наук» Гегель представил свою логику состоящей из трёх частей в соответствии с тем, как назвал он три книги своей «Науки логики», где вёл речь о бытии, о сущности и о понятии. Он последовательно проследил, а вернее целенаправил, сначала движение первой ипостаси главной троицы логики — бытия: бытие троится на качество, количество и меру, где качество и количество тоже представлены триадами, а мера — единство качества и количества — как завершённое бытие ведёт ко второму главному полю деятельности идеи — к сущности. Затем сущность, в свою очередь, прежде чем перейти в понятие, претерпевает троичное преобразование, причём каждая из ипостасей сущности тоже является троицей отвлечённых действующих лиц этой книги. Скрижалю запомнилась глубокая мысль Гегеля о том, что миром движет противоречие.
Здесь, в первой книге «Энциклопедии философских наук» Гегель пояснил, почему он не начал построение философского круга своей логики с понятия. Это разъяснение лишь добавило Скрижалю затруднений в понимании столь хитрой науки с её закрученными превращениями, но он занёс текст в свой архив:
§159 Если понятие, как сделано это здесь, называют истиной бытия и сущности, то должен возникнуть вопрос, почему не начать с него. Ответ на это заключается в том, что в мыслящем познании нельзя начинать с истины, потому что истина в качестве начала основана на одном лишь заверении, тогда как постигаемая истина как таковая должна доказать себя мышлению. Если бы в начале логики мы поставили понятие и определили бы его как единство бытия и сущности, что совершенно верно с точки зрения содержания, то возник бы вопрос, что следует понимать под бытием, а что под сущностью и как эти два понятия совмещаются в единстве понятия.
Утверждение Гегеля, что истина должна быть доказательной, а не основанной лишь на заверении, решительно противоречила тому, что по сути вся его логика построена на описаниях, — на истории перевоплощений отвлечённых сущностей, а не на логически следующих одно из другого суждениях. Подумав об этом, Скрижаль сообразил, что с точки зрения Гегеля, противоречия в его науке нет. Доказательство, пояснил он, — это демонстрация: «§83 ...Доказать в философии означает показать, каким образом объект, через себя и из себя, становится тем, что он есть».
В том же 83-м параграфе первой книги «Энциклопедии» Гегель, представляя три части своей логики, назвал третью её часть «Учением о понятии и идее», тогда как третья книга «Науки логики» в издании 1816 года, да и третий раздел этой книги, «Малой логики», носил название «Учение о понятии». Суть отношений между понятием и идеей так и осталась для Скрижаля неясной. Гегель пишет, что понятие — это ещё не есть идея, и что идея — это определяющее себя к реальнocти понятие, и что идея — это процесс, и что идея является результатом своего развития.
«§213 Идея есть истина, поскольку истина заключается в том, что объективность соответствует понятию...» — уверяет Гегель. Однако таким ли образом он ответил бы на вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?», Скрижаль не был уверен, потому что во введении к этой книге Гегель, сказав, что предметной областью философии и религии является истина, уточнил: «§1 ...Бог есть истина, и только Он один есть истина». Чуть дальше во введении, в двенадцатом параграфе, в пассаже об идее универсальной сущности некоторых явлений, Гегель после слова «идея» поставил словá «абсолютное» и «Бог» в скобки как синонимы к слову «идея», чем уравнял эти три понятия — в общепринятом понимании слова «понятие».
Суждения Гегеля об абсолютной идее уводили Скрижаля ещё дальше в заумь: абсолютная идея — это единство практической и теоретической идеи, это единство идеи жизни и идеи познания; это понятие идеи. Абсолютная идея — это чистая форма понятия, которое созерцает своё содержание как себя; это жизнь, которая вернулась к себе из различённости и конечности познания и стала благодаря деятельности понятия тождественной с ним.
Об абсолютном не следует думать как находящемся по ту сторону мыслящих существ: люди носят его в себе, не осознавая этого, пишет Гегель. Каждое из развивающихся, перетекающих одно в другое, начал своей логики, — ступеней логической идеи, как назвал их Гегель: бытие, ничто, сущность, понятие, идею, — он представил как в той или иной степени адекватное определение абсолютного. Тем не менее высшей, наиболее точной в этом ряду формулировкой он назвал ту, которая отождествляет абсолютное с идеей: «§213 Определение абсолютного, согласно которому оно есть идея, само по себе абсолютно. Все предыдущие определения восходят к этому». Абсолютное — это единство субъективного и объективного при всех различиях между ними; абсолютное служит выражением Бога в значении и форме мысли.
*
В дополнении к 19-му параграфу Гегель высказался о том, что основы религии оказались подорванными нападками интеллектуалов, что старая вера была уничтожена во многих душах и что мышление, вместо того чтобы познать истину, познать сущность Бога, природы и духа, свергло государство и религию. Гегель отметил духовную полноту христианской веры. «Христианская религия — это религия абсолютной свободы, и человек считается таковым в своей бесконечности и универсальности только для христиан», — заявил он в первом дополнении к 163-му параграфу.
Поскольку Скрижаль читал «Энциклопедию философских наук» в том объёме, в котором она была издана в 1830 году, за год до смерти Гегеля, он решил посмотреть, присутствовали эти суждения о религии, и в частности о христианстве, в изданиях 1817-го и 1827-го годов. И он их там там не обнаружил; эти дополнения появились в издании 1830 года. Гегель, так же как Фихте и Шеллинг, в зрелые годы христианизировал свои философские взгляды.
*
В «Малой логике» было довольно много сказано о Боге, чего в трёхтомнике «Науки логики» Скрижаль не встречал. Бог — это реальное в любой реальности, причём самое реальное из всех, пишет Гегель; только Бог есть истинное соответствие понятия и реальности. «§36 Познание Бога посредством разума является высшей задачей науки», — заявил Гегель в дополнении, которое появилось в издании «Энциклопедии» 1830 года. Под словом «наука», Wissenschaft, Гегель безусловно имел свою науку наук — логику. Бог — это больше чем жизнь; это дух. Бог есть истина в отличие от сотворённого им, неистинного мира. Скрижаль занёс в свой архив ещё несколько суждений о Боге из «Малой логики», — из тех, которые вполне могли быть написаны богословом и которых тоже не было в издании «Энциклопедии» 1827 года:
§112 Однако Бог — это не просто одно, высшее, существо, а скорее сущность. Следует отметить, что, хотя такое понимание Бога является важным и необходимым этапом в развитии религиозного сознания, оно никоим образом не исчерпывает глубину христианского понимания Бога. Если мы рассматриваем Бога только как сущность и останавливаемся на этом, то познаём Его лишь как вселенскую, непоколебимую силу или, другими словами, как Господа. Но страх Господень, — это только начало мудрости... Истинное познание Бога начинается с осознания того, что вещи в их непосредственном бытии не обладают истиной.
§113 ...Всё могущество и всё величие мира рушится перед Богом и может существовать только в качестве отражения Его могущества и Его величия.
§151 ...Бог действительно есть необходимость или, как можно сказать, абсолютная вещь, но вместе с тем и абсолютная личность, и именно этого Спиноза не достиг, в связи с чем следует признать, что спинозистская философия не дотянула до истинного понятия Бога, которое составляет содержание христианского религиозного сознания.
Больше всего Скрижаля поразило высказывание Гегеля о Боге как личности. Такие пассажи околоцерковного толка казались инородными богословскими наростами в тексте этой книги; они никак не вязались с философскими — и ясными, и заумными — суждениями Гегеля, которые изначально составили «Малую логику».
*
Название второй книги «Энциклопедии философских наук» говорило о том, что Гегель изложил здесь свои соображения о природе и материальном мире. Здесь, во введении к «Натурфилософии», он разъяснил, что такое натурфилософия. Чтение и перечитывание этих строчек вызвало из тайников памяти Скрижаля известный образ змеи, которая поедает свой хвост. Он занёс это определение в свой архив так и не разгаданным:
§246 Поскольку натурфилософия представляет собой рассмотрение в понятиях, она имеет своим объектом ту же всеобщность, но рассматривает её в её собственной, имманентной необходимости в соответствии с самоопределением понятия.
Тут же, в добавлении к этому параграфу, Скрижаль нашёл несколько более внятное объяснение цели натурфилософии, но с существенным религиозным оттенком:
Главная триада умопостроений Гегеля была философским, диалектическим в его трактовке диалектики, вариантом Троицы христианства: Бог в качестве некой абстракции сначала полагает нечто отличное от себя, — материальный мир как своего сына, — а затем, обретая единство с миром, становится субъектом. Скрижаль почти не сомневался, что это большое добавление к 246-му параграфу Гегель сделал в последние годы жизни. Проверив, так ли это, он убедился, что в издании «Энциклопедии» 1827 года никакого добавления к этому параграфу в тексте не было.
Только теперь Скрижаль осознал, что в трёх томах «Энциклопедии философских наук» Гегель изложил происходящее с тремя ипостасями этой троицы, — главной из всех его многочисленных тройственных построений: содержание первого тома составили перипетии с абсолютным в различных формах абсолютного — от бытия до абсолютной идеи; во втором томе «Энциклопедии», в «Натурфилософии», Гегель занялся описанием появления и развития материального мира, а в третьем томе, в «Философии духа», в качестве темы следовало ожидать возвращения абсолютного, — или Бога по терминологии издания 1830 года: возвращения в себя, однако несколько иным. В этом же дополнении к 246-му параграфу Гегель дал определение Бога как того, в чём дух и природа пребывают в единстве, а природу он представил как способ самопроявления идеи. Натурфилософия, уверяет Гегель, сама составляет часть этого пути возвращения божественной идеи, потому что именно она снимает разделение природы.
Здесь же, во введении к «Натурфилософии», Гегель раскритиковал то, как понимал натурфилософию Шеллинг. «§246 В натурфилософии созерцание было призвано и поставлено выше размышления; но это было заблуждение, поскольку нельзя философствовать исходя из созерцания», — отметил он. В этом и в других суждениях с критикой взглядов Шеллинга Гегель не назвал имени своего бывшего друга и единомышленника.
Высказывание Гегеля о большей значимости размышления в философствовании по сравнению с созерцанием показалось Скрижалю очень странным, потому что исходило от человека, который в своей работе руководствовался не размышлением, а именно некой интуицией, проницательностью, позволившей ему созерцать все движения понятий задолго до появления не только мира, но и времени. Для характера умопостроений Гегеля естественней, логичней, в общепринятом понимании слова «логика», было бы согласиться с тем, что созерцание — лучший проводник в тайны духа, чем разум. Скрижаль не исключал, что Гегель решил здесь подчеркнуть свою абсолютную независимость от Шеллинга в разработке положений натурфилософии.
*
Природа — это другое духа, пишет Гегель в «Натурфилософии». Природа происходит из вечной идеи и представляет собой внешнее по отношению к идее; природа — это способ проявления идеи; это идея в её инобытии, это отрицание идеи. Природа в себе, в идее, божественна, но такой, в каком виде природа является, она носит характер неразрешённого противоречия: идея в природе не адекватна самой себе.
Мир природы, так же как мир логики, Гегель представил развивающимся триадами, каждое порождение которой, как в логике, происходит из предыдущей ипостаси и является для предыдущей истиной. При этом метаморфозы претерпевает не сам материальный мир, а понятие, потому что лишь понятие может развиваться. Понятие, существующее в природе как нечто внутреннее, всё же проявляется в ней, но только в живых существах: проявляется в качестве души.
Главная троица натурфилософии Гегеля — механика, физика и органика, или органическая физика. Именно так названы три раздела этого тома. Каждая из ипостасей этой троицы троится, а каждая из порождённых форм этой иерархии, в свою очередь, имеет своих тройчат.
Природа, утверждает Гегель, не свободна, а лишь необходима и случайна. Только идея существует вечно. В конце книги, в последнем параграфе, где обозначен переход от темы природы к теме духа, — к содержанию третьего тома «Энциклопедии», — Гегель пояснил, что природа не только является конечной, но даже в качестве цели имеет самоуничтожение:
§376 Это переход от естественного к духовному; в живом природа завершила себя и обрела покой, перейдя в нечто более высокое. Таким образом, дух возник из природы. Цель природы — умертвить себя и прорваться сквозь кору непосредственного, чувственного, сжечь себя, как феникс, чтобы возродиться из этой внешней реальности как дух. Природа стала для себя другим, чтобы вновь осознать себя в качестве идеи и примириться с собой.
Самым любопытным суждением в «Натурфилософии» Скрижаль нашёл высказывание Гегеля про звёзды: «§268 Эта световая сыпь ничем не лучше, чем сыпь у человека или рой мух». То, что звёзды во множестве рассеяны, ничего не говорит разуму; разум считает себя выше этого, продолжил Гегель. Возможно столь категоричным, надменным утверждением он хотел предстать перед читателями интеллектуально крепче, возвышенней Канта, который в «Критике практического разума» поведал о своём восхищении и даже трепете при виде звёздного неба. Скрижаль не исключал, что эти слова были восприняты некоторыми читателями именно в качестве такого подтверждения, но лично для него это презрительное высказывание про россыпь звёзд характеризовало Гегеля как человека с ущербным эстетическим чувством и в чём-то ограниченного философа, который при всей широте своей эрудиции интересовался физикой вполне определённым образом.
*
Текст «Философии духа» — третьего тома «Энциклопедии философских наук» — поначалу показался Скрижалю самым сложным для понимания из этих трёх томов. Однако затем, до половины книги и даже чуть больше, пошли крайне скучные, растянутые рассуждения, а дальше уходы Гегеля в заумь чередовались унылыми пассажами, которые смахивали порой на работу графомана. Тем не менее Скрижаль копировал самые интересные и важные, как представлялось ему, фрагменты текста, как делал это и прежде при чтении философских книг, чтобы перечитать эти извлечения ещё раз.
Во введении к «Философии духа» Гегель пояснил, если это можно назвать пояснением, что дух — это самая развитая форма, которую идея достигает в своём осуществлении, после чего уточнил: «§377 Рассмотрение духа является истинно философским только тогда, когда оно признаёт понятие духа в его живом развитии и осуществлении, то есть когда оно понимает дух как отражение вечной идеи». В этом дополнении к 377-му параграфу, которое появилось в издании 1830 года, Гегель указал на цель истинной науки: цель заключается в том, чтобы дух во всём, что есть на небе и на земле, познал самого себя. А далее он по сути отождествил главные положения своей науки с учением христианства: «Только христианство посредством учения о воплощении Бога и присутствии Святого Духа в общине верующих дало человеческому сознанию совершенно свободное отношение к бесконечному и тем самым сделало возможным понятийное [begreifende] понимание духа в его абсолютной бесконечности».
Дух имеет своей предпосылкой природу, однако это не следует понимать так, что природа возникла раньше духа: именно дух полагает природу; он является истиной природы и первым по отношению к ней. Переход от природы к духу — это возвращение духа к себе, поскольку в природе дух существует вне себя.
Дух — это реализованное понятие, которое существует для себя и имеет себя своим объектом; дух — это бесконечная идея. Есть и такое мудрёное определение: «§389 Дух — это существующая истина материи, которая состоит в том, что сама материя не имеет истины». Дух — это всеобщая, лишённая противоположностей достоверность самого себя; это подобие Бога и божественное в человеке. Дух — это деятельный разум. Сущностью духа является свобода, независимость от чего бы то ни было. По сути дух — это деятельность. Цель духа заключается в том, чтобы осуществить свободу своего знания. Развиваясь, дух возвышается до своей истинности. Развитие духа достигает цели, когда его понятие полностью реализуется, или, что то же самое, когда дух достигает совершенного осознания своего понятия. Это слияние начала и конца, приход понятия к самому себе.
Сказав, что духу присуще проявление себя в другом, Гегель повёл речь о трёх формах этого самораскрытия духа, в соответствии с которыми он назвал три главные раздела книги: «Субъективный дух», «Объективный дух» и «Абсолютный дух». Каждый из первых двух разделов разбит на тройки-подразделы, а каждый из них, в свою очередь, разбит по темам на триады. Третий главный раздел, «Абсолютный дух», состоит из трёх частей: «Искусство», «Религия откровения» и «Философия».
Скрижаль утратил интерес к умопостроениям Гегеля; они ничего не давали ни уму, ни сердцу. Забавными в «Энциклопедии» были такие связки слов как сущностное существование, несущественная существенность, внешнее внутреннее, опосредование упразднением опосредования, опосредование в непосредственность, понятие идеи, истина истины, а также более сложные словесные конструкции: понятие духа, который ещё не постиг своего понятия; различие, которое не есть различие. Из всего текста этого тома, «Философии духа», наиболее любопытными Скрижаль нашёл суждения Гегеля о воспитании, о государственном строе и взаимоотношении государства и религии.
*
Читая в «Философии духа» поучения Гегеля о том, каким образом нужно воспитывать детей, Скрижаль вспомнил о подобных наставлениях Фихте в «Речах к немецкому народу», изданных в 1808 году. Похоже, Гегель соглашался с Фихте о необходимости муштры школьников. Мнение о том, что учитель должен заботливо относиться к индивидуальным особенностям каждого из своих воспитанников, Гегель назвал пустой болтовнёй. Своеобразие детей терпимо только в кругу семьи, а в школе ребёнку нельзя позволить поступать по собственному желанию. «§396 Это своеволие должно быть сломлено дисциплиной, этот зародыш зла должен быть ею уничтожен», — категорично заявил Гегель. Он, в отличие от Фихте, действительно занимался воспитанием детей в гимназии Нюрнберга, и должно быть, испытывал терпение детей не только внушением философской зауми, но и муштрой.
Рассуждая о демократии, аристократии и монархии как формах государственного устройства, Гегель представил их не как выбираемые народом по своему усмотрению, — такой выбор он назвал нелепым, — а как необходимые структуры власти, которые последовательно возникали в ходе развития человечества. Исходя из этого, он назвал монархию конституцией развитого разума, а все другие формы государственности отнёс к более низким ступеням развития общества. Имел ли Гегель представление о демократии в США, которая ко времени третьего издания его «Энциклопедии» существовала уже полвека, Скрижаль не знал. Сам Гегель об этом умолчал. Однако степень его недалёкости в области теории государства и права ярко характеризовал тот факт, что наиболее отсталой страной Европы он назвал Англию.
В работе 1800 года, известной под названием «Позитивность христианской религии», которую тридцатилетний Гегель не стал издавать, он утверждал, что церковь связала мораль с религией, хотя мораль является самостоятельной дисциплиной. Тридцать лет спустя, в христианизированных добавлениях, которые Гегель сделал к изданию третьего тома «Энциклопедии философских наук», он представил нравственность как порождение религии. «§552 ...Государство основано на нравственных убеждениях, а те, в свою очередь, — на религиозных... Таким образом, религия для самосознания является основой морали и государства», — настаивает он. Разделение функций государства и религии Гегель здесь же назвал глупым. Необходимым союзником этого партнёрства, которое опорочило себя ещё в древности, он теперь считал и философию: «§552 ...Существует абсолютная возможность и необходимость того, чтобы государственная власть, религия и принципы философии сошлись воедино...». Религия — это осознание абсолютной истины; вера — это форма знания, уверяет в значительной степени изменивший свои взгляды Гегель.
*
В начале января 1818 года Гегель получил письмо из Берлина от барона Карла Альтенштейна, главы Министерства культуры Пруссии, с предложением возглавить кафедру философии в Берлинском университете. После смерти Фихте в 1814 году эта должность оставалась вакантной. Предложение министра сулило Гегелю оклад в два с лишним раза больший, чем он получал в Гейдельберге. Поразмыслив какое-то время, он согласился и стал обсуждать условия этого переезда.
Гегель приехал в Берлин в конце сентября 1818 года, и месяц спустя, 22 октября, он произнёс вступительную речь к своим лекциям. Когда-то, живя в Йене, он довольно презрительно высказывался о прусаках. Теперь, в этой речи, он нахваливал Пруссию и её государя. Философия осталась жива только в Германии, однако стала бездоказательной, отметил Гегель. Не упомянув имени Канта, он охарактеризовал критическую философию как невежественное и поверхностное учение, поскольку оно провозгласило, что о вечном и божественном ничего познать нельзя. Он даже отказал критической философии в праве называться философией.
*
В 1820 году из печати вышла новая книга Гегеля «Основы философии права» — последняя из работ, изданных при его жизни. Кое-что о её содержании Скрижаль уже знал. Именно в этой книге появилось известное утверждение «Что разумно, то реально, а то, что реально, то разумно», которое фактически оправдывает всё происходящее в мире. Причём Гегель заметил, что этой точки зрения придерживается каждое не испорченное сознание. Он и в этой книге вопреки увещеваниям всех гуманистов и поборников мира, включая Канта, противопоставил своё убеждение о высоком значении войн, включая их большую ценность для нравственного здоровья народов. Скрижаль вспомнил о Фихте, который в «Закрытом коммерческом государстве» утверждал, что каждое государство должно расширять свою территорию до естественных границ путём войны. В «Основах философии права» Гегель указал и на то, что женщины не созданы ни для занятий высшими науками, ни для занятия искусством, а предназначение девушки состоит лишь в браке.
В течение последующих лет, до конца жизни в 1831 году, Гегель читал лекции в Берлинском университете. Это были курсы «Естественного права», «Энциклопедии философских наук», «Логики и метафизики», «Философии права», «Истории философии», «Натурфилософии», «Антропологии и психологии», «Эстетики, или Философии искусства», «Философии религии», «Философии всемирной истории», «О доказательствах бытия Божия».
*
Гегель умер 14 ноября 1831 года, по заключению врача — от холеры. Однако супруга Гегеля, Мари, усомнилась в правильности этого заключения. И скорей всего, смерть, действительно, наступила не от холеры, а от заболевания желудка. В письме сестре Гегеля, Кристиане, в котором Мари высказала большое сомнение в том, что причина смерти установлена правильно, она сообщила, что Гегель похоронен на том месте, которое выбрал сам, — рядом с могилой Фихте. Скрижаль нашёл фото этих могил на Ораниенбургском кладбище в Берлине. И он увидел, то между надгробиями Гегеля и Фихте находится только могила Мари.
Скрижаль не смог однозначно ответить себе на вопрос, было ли для него изучение трудов Гегеля пустой тратой времени или нет. Возможно с целью оправдать небесполезность проделанного им штудирования, он решил, что есть такие учения или суждения, о существовании которых нужно просто знать. Наиболее значимым в трудах Гегеля он нашёл главный посыл диалектики: то, что миром правит противоречие, столкновение противоположностей.
____________________
Читать следующую главу
Вернуться на страницу с текстами книг «Скрижаль»