Ростислав Дижур. «Скрижаль». Книга 4. Готфрид Лейбниц

___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

 

 

 

 

 

Готфрид Лейбниц. — Учёный-энциклопедист. Родился в 1646 году в Лейпциге, умер в 1716 году в Ганновере.

Лейбниц внёс существенный вклад в развитие самых разных областей знаний и гуманитарных дисциплин. Он ярко проявил себя в математике и философии, в механике и физике, в логике и языкознании, в психологии и богословии. Лейбниц был также талантливым изобретателем, инженером, юристом, политиком, дипломатом, публицистом, летописцем и организатором. Он стал основателем и первым президентом Берлинской академии наук, был членом Лондонского королевского общества и Французской академии наук.

Лейбниц разделил с Ньютоном первенство изобретения дифференциального и интегрального исчисления. Среди многих его плодотворных идей и открытий — подробное описание двоичной системы счисления, на которой основана работа компьютеров.

 

*

Отец Готфрида Вильгельма Лейбница, профессор Лейпцигского университета, преподавал философию, а мать была дочерью профессора права.  Уже в раннем детстве Готфрид проявил необычайную тягу к знаниям.  В восьмилетнем возрасте, когда отца уже не было в живых, он получил доступ к отцовской библиотеке.  Вспоминая об этом, Лейбниц говорил, что восторжествовал так, будто нашёл клад.  Помимо обучения в школе, он занимался самообразованием, с упоением читал книги древних философов, историков, отцов церкви, и не только на немецком языке, но и на латыни.  В одиннадцать лет Лейбниц стал читать и на греческом.  В школе его особенно увлекла логика.  Уже тогда он задумал создать универсальный язык, способный в точности передавать мысли.

С 1661 по 1666 год Лейбниц обучался в Лейпцигском университете, где изучал право, философию и математику.  После окончания университета он уехал из родного города и больше в Лейпциг не возвращался.  В том же году он защитил диссертацию на соискание степени доктора права в Альтдорфском университете, что невдалеке от Нюрнберга.  Случайная встреча в Нюрнберге с бароном Бойнебургом — очень влиятельным человеком, бывшим министром курфюрста Майнца — вовлекла Лейбница в перипетии политической жизни Европы.

 

*

Между Лейбницем и Бойнебургом сложились дружеские отношения, и в 1667 году Лейбниц переехал во Франкфурт, где жил Бойнебург.  По совету своего старшего друга и с его рекомендацией Лейбниц отправился в Майнц и поступил на службу к курфюрсту в должности советника ревизионной комиссии.  В письме от 22 апреля 1670 года, адресованном известному в то время учёному Герману Конрингу, Бойнебург охарактеризовал Лейбница:

 

Это молодой человек двадцати четырёх лет из Лейпцига, доктор права, столь эрудированный, что нельзя ни описать, ни поверить. Он усвоил всю философию и счастливо применяет древнюю к новой. Он обладает способностью излагать свои мысли на самом высоком уровне. Он предан математике и хорошо разбирается в физике, медицине и механике. Он трудолюбив и пылок. В религии он независим, но впрочем, принадлежит к вашей церкви.

 

В свои двадцать четыре года Лейбниц являлся уже автором работ по математике и физике, а также сочинений на философские, богословские и политические темы.  В одной из опубликованных статей он выступил против атеистов, в другой — защищал христианский догмат о Троице от социан.  В 1670 году Лейбниц составил меморандумы, в которых обосновал то, что королём Польши должен быть избран германский князь, и он разработал планы для обеспечения безопасности Германской империи.  В частности, чтобы отвести угрозу от империи со стороны Франции и обеспечить мир в Европе, Лейбниц указал на необходимость побудить воинственного короля Людовика XIV к оккупации Египта и Константинополя, что должно привести к завоеванию Османской империи.  Бойнебург и Лейбниц хранили этот проект в тайне и сообщили о нём только курфюрсту Майнца Иоганну Филиппу.  Иоганн Филипп одобрил замысел.  Письмо Бойнебурга к Людовику XIV вместе с краткой пояснительной запиской Лейбница о целях составленного им плана были переданы французскому королю через дипломатического агента.

 

*

Людовик XIV пожелал более подробных разъяснений от автора проекта, и в марте 1672 года Лейбниц отправился в Париж с рекомендательным письмом от Бойнебурга.  Подробно изложенный им план не попал к королю.  Аудиенции монарха Лейбниц тоже не удостоился.  Людовик предпочитал воевать в Европе против христиан.  Именно тогда, в марте 1672 года, Франция и Англия объявили войну Нидерландам.

 

*

Почти четыре года, которые Лейбниц прожил в Париже, были очень плодотворными для его научной работы и способствовали раскрытию его разносторонних талантов.  Он завершил здесь работу над усовершенствованием арифмометра.  Его арифмометр умножал и делил числа, а также извлекал корни, тогда как счётная машина Паскаля могла производить только операции сложения и вычитания.  В начале 1673 года Лейбниц в составе дипломатического посольства курфюрста Майнца побывал в Лондоне.  На заседании Королевского общества он продемонстрировал свой арифмометр и был избран членом Общества.

В Париже и в Лондоне Лейбниц познакомился с ведущими учёными Европы и многому научился у них.  В 1675–1676 годах, живя в Париже, он изобрёл интегральное и дифференциальное исчисление.  Результаты своих открытий Лейбниц опубликовал до того, как Ньютон объявил о своих достижениях в математическом анализе, но Ньютон пришёл к ним на одиннадцать лет раньше него.  Между этими двумя гениальными людьми разгорелся спор за приоритет открытия интегрального и дифференциального исчислений, который запятнал нравственный облик обоих учёных.  Лейбниц опустился даже до анонимных публикаций.  Он настаивал на том, что честь первооткрывателя принадлежит именно ему, и обвинял Ньютона в плагиате.

Живя в Париже, Лейбниц номинально числился на службе у курфюрста Майнца, но ни поручений, ни жалованья не получал.  Его просьбы о высылке денег остались тщетными.  И в 1676 году он принял предложение Иоганна Фридриха, герцога Ганновера, занять должность советника.  Направляясь из Парижа в Германию на новое место работы, Лейбниц ещё раз побывал Лондоне.  Он также заехал в Гаагу, чтобы познакомиться со Спинозой, и эта встреча состоялась.

 

*

На службе в Ганновере, который являлся столицей одного из многих самостоятельных государств Германии, Лейбниц находился до конца своих дней.  Каким образом он справлялся со столькими должностными обязанностями при необычайном разнообразии его научных интересов и множестве начинаний в различных сферах жизни — от изобретательства в быту и в промышленности до разработки планов на самом высоком государственном уровне — трудно вообразить.  Скрижаль не мог припомнить интеллектуальной встречи с другим таким разносторонне одарённым и деятельным человеком во всей истории Западного мира, которую проследил до XVII века.

Оставаясь на должности советника герцога, Лейбниц выполнял обязанности его библиотекаря, принимал участие в судебных процессах и в инженерных работах.  Он то и дело обращался к герцогу с предложениями — о развитии шерстяной промышленности, об использовании машин, заменяющих ручной труд, об изыскании средств для поддержки молодых учёных.  Лейбниц работал над конструированием машин для осушения руды, давал рекомендации по приведению в порядок архивов, по добыче природных ресурсов и чеканке монет.  Он рекомендовал правителю Ганновера основать минералогический музей, открыть типографию, ломбард, ввести обязательное страхование граждан, биржу труда, цензуру книг.  Лейбниц активно участвовал в организации празднеств при дворе своего работодателя — сочинял стихи и сюжеты для представлений.  При этом он продолжал заниматься математикой, динамикой, химией, вопросами права, составлял исторические обзоры и работал над большими историческими трудами, выступал в качестве публициста и разрабатывал свою систему философских взглядов.

 

*

Лейбниц внимательно следил за международными отношениями.  Радея об интересах Германии, он пишет сочинения на политические темы, даёт советы австрийским министрам и самомý императору Леопольду.  Лейбниц представил императору проект улучшения военного дела и всеобщего ополчения; он отстаивал правá императора на евреев, хлопотал об основании Исторического общества в Германии, исполнял дипломатические поручения, вынашивал планы развития торговли Германии с Испанией и странами Востока, предлагал основать немецкие колонии в Америке и учредить акционерное общество, которое служило бы национальным банком Германии.

Для содействия развитию научных знаний Лейбниц широко пользовался своими связями.  Находясь в Италии, он просил своих высокопоставленных друзей повлиять на главу католической церкви, с тем чтобы Римская курия поубавила рвение в преследовании учёных.  Там же, в Италии, он загорелся мыслью о коренном переустройстве монастырей.  Считая что тысячи нахлебников общества тратят в этих обителях время попусту, Лейбниц задумал обратить монастыри в исследовательские центры.

Поскольку в Германии не было научной организации, подобной Лондонскому королевскому обществу и Парижской академии, Лейбниц и эту задачу взял на себя. Потеряв надежду осуществить задуманное в Ганновере, он благодаря своим обширным связям добился в 1700 году основания Академии наук в Берлине и стал её президентом.  Он продолжал хлопотать об учреждении таких же научных центров в Дрездене и Вене.

Лейбниц несколько раз встречался с Петром Первым и своим влиянием на русского царя способствовал интеллектуальному пробуждению России.  Он составлял докладные записки Петру о необходимости проведения научных исследований, об основании в России коллегий для учёных, университетов для юношества и школ для детей.  Результатом его встреч и переписки с царём было создание Академии наук в Петербурге.  Пётр издал приказ о принятии Лейбница на службу в чине тайного советника юстиции и назначил ему достойное жалованье.

Много сил и времени Лейбниц отдавал делу объединения церквей протестантов и католиков.  С целью сгладить существующие противоречия он, в частности, изложил свои мысли в сочинении о спорных догматических вопросах в христианстве.  В течение почти тридцати лет Лейбниц являлся одним из самых активных участников совещаний об унии, но в конце концов потерял надежду на успех этого начинания.  Тем не менее он, будучи лютеранином, продолжал вести переговоры о единении протестантских церквей; он поддерживал иезуитов, занятых распространением христианства в Китае, и призывал правительства протестантских стран отправлять в Китай своих миссионеров.

При всей занятости Лейбниц вёл обширную переписку.  Количество его сохранившихся писем превышает пятнадцать тысяч.  Они адресованы более чем к тысяче лиц, из которых тридцать два адресата были монархами.

 

*

За чтением четырёхтомника философских работ Лейбница у Скрижаля сложилось впечатление, что большинство из них написаны если не на скорую руку, то по тому или иному случаю.  Суждения Лейбница, отражающие его мировоззрение, оказались разбросанными по многочисленным статьям, письмам и рукописям.  Напряжённый, наполненный разнообразными делами образ жизни, очевидно, не давал ему сосредоточиться на создании фундаментального труда, в котором он обстоятельно изложил бы свои философские взгляды.

С ранней юности Лейбницу была близка философия Платона.  Величайшим из людей он считал Пифагора.  Лейбниц высоко ценил труды Аристотеля и Плотина; даже о схоластах он высказывался с похвалой.  Очень большое влияние на него оказали труды Фрэнсиса Бэкона и Декарта.  Особенно это заметно в более ранних его работах.  Лейбниц пытался обосновать положения метафизики с помощью математических методов, подобно тому как делали это Декарт и Спиноза, но он решительно отмежевался от взглядов и того и другого.  Он часто критиковал Декарта за поспешность в суждениях и непоследовательность, а Спинозу считал проницательным, но нечестивым писателем, который создал ложное учение.

Самое известное из сочинений Лейбница, как большинство других его трудов, было опубликовано уже после его смерти; этот небольшой по объёму, менее двадцати страниц очерк издатель назвал «Монадология».  Лейбниц кратко изложил в нём свои философские взгляды для Евгения Савойского — прославленного полководца, просвещённого человека, с которым у него сложились дружеские отношения.

 

*

Понятие монады является центральным в мировоззрении Лейбница.  Этим словом, передающим звучание слова «единица» на греческом языке, ещё древние философы, начиная от пифагорейцев, называли верховное существо, или Единое.  Скрижаль встречал этот термин и у Джордано Бруно.  Он перечитал свои выписки и нашёл то, что искал, в диалоге Бруно «О героическом энтузиазме»: «II.II От монады, которая есть божество, происходит монада, которая является природой, вселенной, миром...».  Лейбниц расширил понятие монады до крайних пределов — распространил его абсолютно на всё, от Бога до невидимой пылинки.

 

*

Лейбниц был убеждён в том, что любая, даже самая малая частица вещества делима.  При этом он утверждал, что существуют неделимые и неуничтожимые атомы иного рода — нематериальные, одушевлённые.  Ими являются индивидуальные субстанции, или монады.  Их бесчисленное множество, они повсюду.  В неживой материи и в примитивных существах монады присутствуют в качестве первичных сил и находятся в бессознательном состоянии.  В живых особях монадами являются души.

Нет ни одного материального объекта абсолютно лишённого этой первичной силы, и нет ни одной монады, за исключением Бога, не связанной с материей.  Собственно, монада и представляет собой индивидуальную субстанцию, состоящую из развитой в той или иной степени нематериальной силы и тела.  Все монады, так же как все вещи в мире, непрерывно изменяются: первичные силы — по законам духа, телá — по законам материи.  Каждая такая индивидуальная субстанция является миром в себе, независимым от других — зависимым только от Бога.  «7 Монады не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти или выйти», — образно говорит об этом Лейбниц в «Монадологии».

Так же как нет двух полностью одинаковых вещей в мире — даже двух капель воды, — так нет и двух абсолютно одинаковых монад; каждая в той или иной степени отражает всё, что было есть и будет во вселенной, причём запечатлевает реальность своеобразно.  Лейбниц высказался об этом в трактате «Рассуждение о метафизике»:

 

9 Каждая субстанция подобна целому миру и подобна зеркальному отражению Бога или даже всего универсума, который она выражает по-своему; так один и тот же город смотрится по-разному в зависимости от различных положений наблюдателя. Поэтому в некотором смысле вселенная умножается столько раз, сколько есть субстанций, и таким же образом слава Бога умножается в совершенно разных представлениях о его работе.

 

Лейбниц не раз повторял это сравнение в более поздних рукописях, перефразируя его.  В письме королеве Пруссии Софии Шарлотте, датированном 8 мая 1704 года, он после сравнения душ с живыми зеркалами, добавил: «Бог как бы изменяет вселенную столько раз, сколько есть душ, или как бы создаёт столько же разных копий вселенной, по существу похожих, но внешне разнообразных».

 

*

Лейбниц полагал, что существует не только бесчисленное множество монад, но и бесчисленное множество степеней их совершенства.  Наиболее развитые из этих атомов-субстанций он условно подразделял на души и духи.  Души, по его градации, — это первичные силы, соединённые с органическими телами.  А те души, которые возвысились до разума, до самопознания и понимания нематериальных вещей, Лейбниц называл духами, esprit, что можно также понимать как разум, ум.  Духи являются наиболее способными к совершенствованию.  Они олицетворяют мир и Бога более адекватным образом, чем души.  «36 ...Хотя каждая субстанция выражает всю вселенную, духи выражают скорее Бога, чем мир, тогда как другие субстанции выражают скорее мир, чем Бога», — пишет Лейбниц в «Рассуждении о метафизике».  «14 Дух не только может воспринимать дела Божьи, но и сам способен производить нечто им подобное, хотя и в малых размерах», — пояснил он в трактате «Начала природы и благодати, основанные на разуме».  Душа, возвышенная до разума, является своего рода образом Бога, как бы малым божеством.  Оставаясь уникальной, она подражает в своих действиях тому, что Бог вершит во всём мироздании.

 

*

Лейбниц утверждал, что души не умирают.  Одним из доводов для него служило то, что душа — простая, неделимая субстанция, и значит она не подлежит распаду.  На бессмертие этих духовных атомов якобы указывает и присущая им особенность быть отражениями вечной вселенной.  В аргументации неуничтожимости индивидуальных субстанций Лейбниц, автор методов исчисления бесконечно малых величин, отталкивался также от принципа непрерывности — от тех закономерностей, которые присущи естественным, тесно связанным между собой явлениям.  В 1702 году он пояснил суть этого принципа в письме французскому математику Пьеру Вариньону:

 

Так как закон непрерывности требует, чтобы в случае приближающихся основных особенностей одного существа к основным особенностям другого все особенности первого должны приближаться к свойствам другого постепенно, то необходимо, чтобы все порядки естественных существ составляли только одну цепочку, в которой разные классы и связи между ними сочетались так тесно, что ни чувственным восприятием, ни воображением невозможно точно установить тот момент, когда кончается одно и начинается другое.

 

Так как в природе нет скачков, а есть постепенные переходы, значит смерть монад нарушала бы свойственный миру порядок вещей.

Всякое живое и наделённое восприятием существо останется им всегда; причём душа не переходит из одной оболочки в другую, а сохраняет некую часть предшествующего тела, которая со временем претерпевает изменения, считал Лейбниц.  «II.27 Таким образом, происходит не переселение души, а трансформация: сворачивание или разворачивание, и наконец, изменение тела этой души», — говорит герой его сочинения «Новые очерки о человеческом понимании».  В «Монадологии» после слов о том, что в мире не существует ни абсолютного рождения, ни полной смерти, Лейбниц пояснил: «73 То, что мы называем рождениями, — это разворачивания и возрастания, а то, что называем смертями, — это сворачивания и убывания».  Только Бог может сотворить и уничтожить простые субстанции.  Лейбниц был убеждён в том, что дýши животных тоже не погибают, хотя пребывают иначе, чем души людей, сохраняющие сознание и способность принимать наказание или награду.  Его несогласие с философами, которые полагали, что существует один всеобщий дух или один всеобщий разум, шло главным образом оттого, что такое мировоззрение несовместимо с признанием бессмертия отдельных душ.

 

*

Лейбниц не пытался объяснить механизм взаимодействия души и тела.  Всё известно только Богу, говорил он.  Однако в качестве своего рода толкования этой и других загадок мира Лейбниц ввёл понятие предустановленной гармонии.  Не поясняя суть явлений, он этим названием указал на их непреложную закономерность.  Именно благодаря предустановленной Богом гармонии, в мире нигде нет хаоса; Бог предопределил то, что дýши должны существовать по своим законам, телá — по своим.  В соответствии с тем же принципом всеобщей согласованности Бог ради наибольшего блага допустил существование зла и прегрешений, а при сотворении мира предусмотрел чудеса, которые должны произойти впоследствии.  Таким образом, даже чудеса якобы не нарушают всеобщий порядок вещей.

Предустановленная в мире гармония служила Лейбницу доказательством существования Бога: только наличием одной общей причины можно объяснить согласованность всего со всем.  Под Богом он понимал сверхмировое, свободное от телесности основание вещей, их первопричину и цель.  Бог создал мир и управляет своим творением.  Лейбниц утверждал, что Бог находится вне мира, но высказывался также иначе, — говорил, что Бог присутствует в вещах: присутствует не пространственно, а по сущности.

Бог — не виновник греха, он желает наилучшего и лишь допускает зло, которое есть не что иное, как следствие несовершенства, лишённости, потому что иначе не было бы и добра.  «I.11 ...Мы помним, что мы обрели самогó Иисуса Христа из-за греха», — заметил Лейбниц в «Очерках теодицеи о благости Бога, свободе человека и происхождении зла»; этот трактат часто называют просто «Теодицея», то есть богооправдание.  Допуская зло, Бог направляет его к добру, а главной целью Бога является блаженство духов, то есть разумных душ.

 

*

По уверению Лейбница, никому не дано познать Бога вполне.  Однако сущность и предназначение человека заключается именно в связи и общении с Богом.  Считая, что всё мире предопределено, Лейбниц указывал, что эта предусмотренность не противоречит свободе воли, данной человеку.  Главная задача разума заключается в том, чтобы познать благо и следовать ему, но каждый сам делает свой выбор.  Наиболее интересное из рассуждений Лейбница о свободе воли Скрижаль нашёл в письме к Пьеру Бейлю; письмо датируется предположительно первой половиной 1702 года:

 

...С нами происходит то же, что с самим Богом, который всегда детерминирован в своих действиях, потому что он не может не выбирать самое лучшее. Но если бы он не имел выбора, — если бы то, что он совершает, было единственно возможным, — он оказался бы подвластным необходимости. Тот, кто ближе к совершенству, тот более детерминирован к добру и в то же время более свободен.

 

С точки зрения Лейбница, ничего радостнее, чем любовь к Богу, людям не дано испытать.  В письме к Николасу Мальбраншу в марте 1699 года он высказался о том, что любовь к Богу необходима для высшего блага человека и является этим высшим благом, после чего добавил: «А значит, и все другие любовные чувства и удовольствия подчинены любви к Богу, поскольку иначе они не могут дать прочного удовольствия...».

Лейбниц жил холостяком.  Биографы не могут назвать ни одного случая его влюблённости.  Он полностью отдавал себя служению науке, познанию мира и своим бесчисленным делам.  Тем не менее известно, что на пятидесятом году жизни Лейбниц собрался под венец.  Но пока его избранница взвешивала предложение о браке, он передумал жениться.

 

*

Лейбниц стремился примирить философию и богословие.  Необходимость компромисса он обосновывал тем, что все явления природы могут быть объяснены естественными законами, но сами естественные законы являются порождением высших сил.  Тот, кто понимает это, избирает средний путь в философии, удовлетворив как богословов, так и физиков, пояснил он в «Замечаниях к общей части принципов Декарта».  Лейбниц считал, что нужно верить полагаясь на разум, но не всё можно понять: есть то, что выше интеллектуальных способностей человека; и в церковных догматах могут заключаться непостижимые тайны.

Лейбниц верил в провидение, в существование ангелов и гениев и в то, что порочность людей является следствием первородного греха.  Он безоговорочно верил в воскресение и жизнь после смерти, в наказание за грехи и в будущее блаженство как вознаграждение за добрые дела.  Более того, он защищал постулаты богословия от нападок дерзких умов.

В «Очерках теодицеи» — в части «Предварительные рассуждения о согласии веры и разума» — Лейбниц пишет, что нельзя противопоставлять истины, открытые благодаря интеллекту, тем, которые Бог сообщил избранным с помощью чудес и откровений.  Противоречия между этими истинами якобы лишь кажущиеся: «5 Таинства можно объяснить настолько, насколько это необходимо, чтобы поверить в них; но их невозможно понять, и нельзя понять, каким образом они происходят».  Понимание таинств и не нужно людям, уверяет Лейбниц.  В этой части «Очерков теодицеи» его философские построения с защитой христианских догматов порой переходят в игру словами:

 

23 Истина выше разума, когда наш ум, или даже каждый созданный ум, не может её понять; и на мой взгляд, такова Святая Троица, таковы чудеса, принадлежащие только Богу, как, например, Творение. [...]. Ведь истина никогда не может противоречить разуму; и когда разум оспаривает и опровергает догматы, каждый человек, вместо того чтобы признать их непонятными, может сказать, что нет ничего легче для понимания, чем их абсурдность.

 

Эта богословская позиция Лейбница как-то не очень согласовывалась с его убеждением о предустановленной в мире гармонии и выглядела близкой к известному кредо Тертуллиана: «Нужно верить, потому что это абсурдно».  Вымученно звучит в этом же трактате сравнение достоверности положений церкви с достоверностью фактов, известных из опыта: Лейбниц говорит, что непостижимость религиозных догматов не означает их надуманность, подобно тому как незнание тайн происхождения запаха и вкуса не мешает людям признавать существование этих явлений.  Для разрешения противоречий между доводами разума и положениями веры достаточно наличия вероятности того, что христианские догматы не заключают в себе ничего неразумного, и не нужно даже пытаться понять их, утверждает Лейбниц.  Он безоговорочно признавал правоту учения церкви и считал, что истинность чего-либо, что противоречит вере, не может быть доказана.

 

*

Получалось, что стремясь примирить философию и богословие, Лейбниц пытался привести их к согласию за счёт строгого ограничения сферы приложения ума интеллектуалов.  Тем самым он соглашался и с гонителями свободомыслящих людей и с теми философами, которые поддерживали табу на критику положений веры, в частности — с Фрэнсисом Бэконом и с Декартом.  В «Очерках теодицеи» — в «Предварительных рассуждениях» — он даже заметил, что в позиции ортодоксов, которые отводили философии роль служанки богословия, есть доля истины.

Лейбниц и сам порой уподоблялся церковному писателю.  Так, усвоив религиозные представления, развитые Августином, он в своих трудах не раз возвращался к разговору о Граде Божьем — сáмом благоустроенном из государств, где блаженствуют все духи.  В «Рассуждении о метафизике» он заявил, что древние философы очень мало знали об обитателях этого небесного царства и о самóм царстве; только Иисус Христос предельно ясно указал на существование этого совершенного государства.  Согласно Лейбницу, Бог предопределил избранных к спасению потому, что предвидел их преданность учению Иисуса Христа.

 

*

Грёзы Лейбница о согласии между философами и богословами были напрямую связаны с его мечтаниями о том, что воззрения философов можно привести к единству.  В этом стремлении примирить всех со всеми Скрижаль видел самое большое, даже кричащее, противоречие в убеждениях Лейбница.  Если каждая монада, проще говоря — внутренний мир каждого человека, отражает реальность по-своему, значит о точном совпадении взглядов даже двух людей не может быть и речи.

Разномыслие среди интеллектуалов Лейбниц объяснял отсутствием критерия, с помощью которого можно было бы отличать истинные суждения от ложных.  В небольшой работе под названием «Элементы разума», датируемой 1686 годом, он сначала посетовал, что философы уже в течение стольких веков спорят и не могут прийти к единству взглядов, а затем заявил, что знает метод достижения всеобщего согласия.  Разработку этого метода Лейбниц видел главной своей задачей и занимался её решением на протяжении всей жизни.  Чуть далее в «Элементах разума» он сообщил, что ещё в детстве пришёл к мысли о возможности выразить истины с помощью чисел.  В возрасте двадцати лет он защитил диссертацию под названием «Об искусстве комбинаторики», которая посвящена логике как научному универсальному инструменту в теории открытий.  Лейбниц считал, что необходим универсальный язык, на котором люди всех наций смогли бы делиться мыслями друг с другом.  Освещая историю появления идеи такого языка, он пишет, что её выдвинули ещё древние мудрецы, но только Иоахим Юнг из Любека сумел продвинуться в упорядочивании системы суждений.  Лейбниц заявил, что разрабатываемый им метод даст возможность точно, в числовой форме, взвешивать доводы разума и тогда человечество за несколько лет достигнет большего, чем за прошедшие века.  Эта всеобщая наука, как называл её Лейбниц, осчастливит все народы.  Люди перестанут спорить, а когда возникнут сомнения, скажут друг другу: «Давайте посчитаем!».

В одном из многих набросков плана к своему главному, так и не написанному труду Лейбниц высказал уверенность в том, что всеобщая наука поднимет человека на новую ступень нравственности, интеллекта, благоденствия и позволит с помощью точных доказательств получить знания о Боге и душе.  Лейбниц не смог осуществить свой дерзкий замысел.  И всё же его искания не были бесплодными.  Он внёс существенный вклад в развитие логики и своими идеями способствовал формированию математических основ компьютеризации различных областей деятельности людей.  Норберт Винер, основоположник кибернетики и теории искусственного интеллекта, считал, что компьютерная эра началась с той самой диссертации двадцатилетнего Лейбница.

 

*

Скрижаль задумался над тем, возможно ли в принципе совпадение взглядов людей, в частности — философов, о таких неочевидных началах миропорядка, которые связаны с вопросами о существовании Бога и послесмертии.  Размышляя об этом изо дня в день, он в конце концов понял, что не может быть подобной — единственно верной — системы философских взглядов, как не может быть одной общей для всех веры.  Если философию понимать как любовь к мудрости, то она, как любого рода любовь, несёт в себе отпечаток личности, и значит уникальна.  Если под философией понимать некое всеобъемлющее представление о мире, то и в этом случае оно у каждого своё, потому что отражает образ мыслей данного человека, подспудно окрашенный особенностями его характера, темперамента и наклонностями, то есть является его личным восприятием действительности.

Уяснив, что представление о мире каждого человека — это лишь одна из многих, по сути уникальных реальностей, своеобразие которой обусловлено воспитанием и неповторимым сочетанием убеждений, знаний, догадок и влечений сердца, Скрижаль понял, что занимавший его вопрос — о том, кто из известных философов в своих трудах сумел более точно отразить миропорядок, — поставлен некорректно: каждое философское учение, каким бы гениальным ни был его автор, является субъективным.

 

*

Напрашивался вывод, что познать мир в целом — таким, каким он есть на самом деле, или говоря языком богословов понять замысел Творения и познать Бога, — невозможно.  И такой вывод походил на правду.

Чтобы познать общее, нужно по меньшей мере быть общим.  О том, что человеку порой удаётся отрешиться от личных качеств и осознать себя Целым — стать им, — Скрижаль знал не только понаслышке; с ним такое случалось.  Но в эти моменты духовного прозрения, поднявшись до созерцания себя всеединым, он лишался всех способностей, которые присущи смертным, и в частности — возможности поведать кому-либо о своём состоянии: о пережитом могут рассказывать лишь конечные существа.  Обособившись от Целого — вернувшись в мир множества, — человек способен передать то, что испытал, лишь через призму своего личного мировоззрения и с помощью крайне ограниченного набора условных знаков, которыми являются слова.  Такое описание неизбежно выходит индивидуализированным, да ещё искажённым условностью, неадекватностью речи.

Получалось, Целым, или на языке религиозного искательства — Богом, можно только быть.  Стремление кого бы то ни было обрести всеобъемлющее знание неизбежно сопряжено с субъективизацией действительности, потому что каждый индивидуум понимает универсальное индивидуально.  Но даже если такой духовный опыт, который граничит со всеведением и пребыванием одного сознания — всецелым, достижим, достоверно его не передать.  Тем не менее вывод о невозможности в принципе ввести представления о началах вселенной в область объективных научных данных требовал оговорки: каждое индивидуальное мировосприятие является истинным в том смысле, что при любых его изменениях оно адекватно, верно отражает личное ви́дение действительности.  Скрижаль усвоил и другое: каждый носитель высшего разума — это неповторимое Эго мира, которое органично обособлено в пределах духа и в то же время неразрывно связано со всем и каждым, кто подобным образом вовлечён в эти внепространственные пределы или же только причастен к ним как носитель жизни.

 

*

Уяснив, что индивидуальные особенности восприятия человека так или иначе искажают в его представлении объективное положение вещей во вселенной, Скрижаль вспомнил, что подобное ограничение возможностей познания существует и относительно явлений микромира.  Согласно принципу неопределённости Гейзенберга — одному из основополагающих законов квантовой механики, — любое измерение, производимое над элементарными частицами, воздействует на них и тем самым отражается на результатах исследований.  В соответствии с формулой, которую в 1927 году вывел немецкий физик Вернер Гейзенберг, погрешность в определении местонахождения микрочастицы, умноженная на погрешность измерения количества движения этой частицы, есть постоянная величина, которая не может равняться нулю.  Иными словами, получение точных данных об исследуемом микрообъекте неосуществимо: даже если один из параметров частицы удастся вычислить с максимальной степенью точности, точность измерения другого параметра в лучшем случае окажется в той же степени искажённой: экспериментатор в принципе не сумеет достичь большего; это невозможно.

Подобно тому как в микромире использование измерительного прибора вносит погрешность в результаты исследований, стремление человека познать вселенную в целом — познать как явление, сочетающее в себе строго закономерные изменения материи и духа и в то же время допускающее свободу носителей разума в принятии решений, — неизбежно приводит к результату, на который влияет присутствие в этом опыте самогó познающего.  Но в отличие от исследований в области элементарных частиц, где погрешности измерений можно выразить с математической точностью, суждения людей о мире-в-целом выливаются в палитру самых разнообразных воззрений.  И насколько они далеки от объективной реальности — неизвестно.

 

*

Скрижаль понял не только то, что на внутриличностном уровне каждое из субъективных представлений о мире можно причислить к истинным знаниям; он понял также, что сам факт существования множества таких различающихся между собой суждений о действительности, несмотря на вероятностный характер каждого из них, являлся столь же достоверным, как научно доказанные соотношения и законы.

В том, что разнообразие мнений остаётся неизменным на протяжении всей истории землян, Скрижаль увидел целенаправленную мотивацию со стороны тех сил, которые движут эволюцией.  Не только сами тайны мира, но и расхождения в их понимании, несогласие с мнениями большинства, побуждали любознательных натур к поискам истинных причин происходящего — от объяснения земных феноменов до суждений об основополагающих законах мироздания.  Сам факт такого постепенного продвижения человечества в познании законов природы и вселенной — от страстных споров к согласию, основанному на неопровержимых научных доказательствах, — был для Скрижаля очевидным.  Он уяснил, что борьба субъективных мнений, которая объясняется уникальностью каждой личности, служит эволюции необходимым, действенным инструментом для её целей.  В то время как наука делает всё более определёнными и даже однозначными ответы на те вопросы, которые прежде порождали разные гипотезы и спекуляции, пределы множества индивидуальных горизонтов мира также расширяются, охватывая новые явления жизни, вызывая новые разногласия, и тем самым подвигая пытливых натур к новым открытиям.

 

*

Из размышлений Скрижаля следовало, что единомыслие, так же как единоверие, — не более чем плод недалёкого прожектёрства, которое не учитывает главных законов мира.  Посягательства властей и рутинёров на свободу слова, стремления унифицировать личные убеждения людей, так же как навязывание кому-либо некой системы взглядов в качестве единственно верной, являются невольными или сознательными попытками изменить эти фундаментальные законы; на языке церкви такие действия называют богоборчеством.  А в том факте, что каждый человек понимает истину индивидуально, Скрижаль видел не ошибку эволюции в развитии сознательной жизни на земле, а напротив — результат оптимальных действий той скрытой силы, которая направляет интеллектуальное становление разумных существ.

 

*

Если объективно познать основы мира действительно никому не дано, то для чего тогда изучать труды философов? — спросил себя Скрижаль, — для чего вникать в ход мыслей мудрых людей?  Закравшееся сомнение помогло ему посмотреть на свои искания с другой стороны.  Если каждая своеобразная философская система взглядов — это иной, неведомый ему мир, — вернее, один-на-всех мир, увиденный глазами другого думающего человека, — то чем больше он познаёт, тем духовно богаче он становится.  А не в этом ли главная прелесть жизни?  Не в подобных ли открытиях?

Недолгое сомнение в целесообразности изучения философских трудов возвратило Скрижаля к мысли о том, что он занимается не только самообразованием, но и самопознанием.  Ведь когда-то он уяснил, что всё происходившее и происходящее в интеллектуальной жизни землян, происходило и происходит с ним лично: постижение открытий как будто бы другого ума является по сути не чем иным, как восстановлением прорех в его собственной памяти, потому что дух с его главным инструментом — разумом — не имеет границ.  С каждым новым таким интеллектуальным общением его духовный мир — а вернее, мир, неделимый на чей-то и личный, — становился богаче, открывался в ещё одном ракурсе.

Труды философов при всех расхождениях во взглядах между их авторами издревле способствовали духовному становлению пытливых натур.  Считать эти труды бесполезными — значит не видеть достигнутые благодаря им положительные результаты в истории человечества: это и постепенное избавление от вековых предрассудков, и развитие наук, и признание прав отдельной личности на собственные убеждения, и усвоение многими людьми нравственного образа жизни как наиболее естественного и дающего наибольшее удовлетворение.  Эти положительные сдвиги в интеллектуальном развитии и в усвоении законов нравственности произошли и с ним, Скрижалем.  Своим духовным ростом он в большой степени был обязан многим философам, а теперь ещё и Лейбницу — за то, что побудил его к таким размышлениям.

 

*

Читая о последних годах жизни Лейбница, об унижении, которое он переносил, Скрижаль испытывал острую боль.  Но сопереживая, он понимал, что этот гениальный человек сам выбрал свой путь; Лейбниц не только был царедворцем, но и всячески стремился к занятию высоких должностей.  Он каким-то образом успевал одновременно совмещать возложенные на него обязанности при разных дворах; он постоянно хлопотал о невыплаченных ему пенсиях и содержании.

Скорее всего, самым главным занятием, за которое Лейбниц получал жалованье в Ганновере, было написание истории рода Вельфов-Брауншвейгов, начатое по поручению герцога Иоганна Фридриха.  Этот труд из года в год разрастался, и не только в объёме: по содержанию он представлял собой историю Германской империи, но Лейбниц так и не успел закончить его.

Начиная с 1698 года в Ганновере правил курфюрст Георг Людвиг, который в 1714 году стал королём Англии под именем Георг I.  Он относился к Лейбницу крайне пренебрежительно.  Король видел в нём одного из своих слуг, который в течение десятилетий получал деньги за написание исторического труда, но поручение всё ещё не выполнил.  Лейбниц переносил откровенные оскорбления.  В конце 1714 года король Георг приказал ему никуда не выезжать и ничем другим не заниматься до тех пор, пока не доведёт дело до конца.  Лейбниц оказался фактически в заключении.  Его здоровье было уже подорвано, но он отдавал этому историческому писанию всё своё время и все силы.  Когда он не мог уже ни сидеть, ни ходить — работал в постели.

На погребении Лейбница присутствовали только два человека: его секретарь Иоганн Экхарт и друг Джон Кер, который в своих мемуарах заметил, что столь выдающегося учёного похоронили как разбойника.  Никто из представителей Ганноверского двора на похороны не явился.

 

*

Проследив жизненный путь Лейбница, его интеллектуальные метания и хлопоты на службе у правителей и коронованных особ, Скрижаль с грустью подумал о том, сколько душевных сил и времени этот феноменально одарённый человек растратил на незначительные дела.  Скрижаль подумал и о том, что расточителям своего таланта хорошо бы поразмыслить над выбором счастливца Спинозы, который жил почти отшельником, всецело занятым своим делом, и был сам-себе-королём.






Читать следующую главу