Ростислав Дижур. «Скрижаль». Книга 1. Анан бен Давид

___________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

 

 

 

 

 

Анан бен Давид. — Основатель караимства, живший в VIII веке.

Победоносное распространение ислама, которое шло вместе с завоеваниями арабов, привело не только к взаимовлиянию верований народов Востока, но к и размежеванию людей по религиозным взглядам. Всевозможные секты стали возникать и среди иудеев. Эти новые, разного толка еврейские общины вероятно исчезли бы, не появись энергичный человек — Анан, который объединил все эти антираввинские силы. Анан провозгласил полную свободу в исследовании и толковании Моисеева учения.

Из многих направлений этого раскольнического движения в иудаизме, выжила только секта караимов. В средние века центр духовной жизни караимов находился сначала в Испании, затем — в Византии, а в конце ХVI столетия переместился в Литву. К середине 1980-х годов большинство караимов проживали в Израиле, где их насчитывалось около двадцати тысяч.

 

*

И раввинские источники, и те немногочисленные высказывания караимов, которые нашёл Скрижаль, связывали возникновение этой новой иудейской секты с именем Анана.  Сведений о том, чтó послужило толчком к изменению взглядов этого человека и каким образом произошёл раскол по версии самих караимов, Скрижаль отыскать не смог.  Согласно же свидетельствам раввинистов, конфликт разыгрался около 760 года, после смерти очередного эксиларха, когда претендентами на этот высший у евреев диаспоры пост стали ближайшие родственники покойного.  Ими были два родных брата: властолюбивый, равнодушный к традиционному иудаизму Анан и скромный, почитающий Закон Иосия.

Несмотря на старшинство и более глубокие богословские познания Анана, евреи избрали в эксилархи Иосию, и багдадский халиф утвердил их выбор.  Глубоко оскорблённый Анан не захотел признать над собой власть младшего брата.  Он воспользовался поддержкой своих сторонников и провозгласил эксилархом себя.

Глава еврейской диаспоры считался в Багдадском халифате одним из государственных сановников.  Поэтому мусульманские власти усмотрели в действиях Анана попытку восстания против халифа, который формально назначил эксилархом другого человека.  Самозванца схватили и посадили в тюрьму.  Как виновного в государственной измене, его ожидала смертная казнь.  Но Анану, утверждают раввинисты, необычайно повезло: он встретил в тюрьме среди заключённых Абу Ханифа — известного исламского богослова и правоведа.  Этот мусульманин и посоветовал обречённому на смерть иудею, как спасти свою жизнь.  Он же научил Анана, что говорить на суде, и тот в точности последовал его советам.

Получив на суде слово, Анан пал перед халифом на колени и с жаром воскликнул:

— О повелитель правоверных!  Ты назначил эксилархом Иосию, моего брата.  Но распорядился ли ты поставить его во главе двух религий или же одной?

— Во главе одной, — ответил изумлённый халиф.

— О мудрейший!.. — просиял Анан и облегчённо вздохнул. — Значит, всё-таки я не виновен.  Ведь моя религия не имеет ничего общего с верой тех евреев, над которыми ты поставил Иосию.

Халиф, разумеется, поинтересовался, что это за религия, и получил исчерпывающий ответ.  Убедить главу мусульман в отличии своих взглядов от убеждений раввинистов Анану уже не составило большого труда.  Для этого он истолковал многие предписания Торы в духе, диаметрально противоположном традиции иудеев.  Для верности же он объявил, что новая религия во многом совершенно солидарна с исламом.  Кроме того, он выказал уважение к пророку Мухаммеду, чем снискал особенное расположение халифа.

В результате Анану удалось не только избежать смертной казни, но и заручиться поддержкой арабских властей.  А последователи у него нашлись: евреев, которые относились к раввинистам враждебно, было немало.

Признав Мухаммеда как пророка мусульман, Анан отдал должное также Иисусу как пророку христианского мира, а потому мог рассчитывать на содействие со стороны приверженцев и этой мировой религии.

 

*

Образование многочисленной секты из иудеев, которые придерживались разных взглядов, привело к расколам в их среде, и в начале X века ананитов, названных так по имени основателя движения, оставалось уже очень мало.  Но из круга последователей Анана выделились в самостоятельную секту те иудеи, которые избегали крайних направлений этого реформированного иудаизма.  Их стали называть караимами.  Караимы отвергали талмудическое учение и признавали только Моисеев кодекс.

Скрижаль вполне допускал, что раввинисты могли исказить историю обращения Анана в религиозного вождя.  По крайней мере, вдохновитель раскола в их рассказе представлен в довольно неприглядном для него свете.  Но поступки более поздних караимских лидеров, — а сведения о них уже были достоверными, — очень уж напоминали действия именно такого беспринципного человека, который ради спасения своей жизни готов доказывать что угодно.  Караимы в самом деле не раз пытались обосновать свою непричастность к еврейству.

 

*

В 1853 году караимы литовского города Троки — одного из главных центров их проживания на территории Российской империи — подали царю ходатайство, в котором просили именовать их не евреями, а российскими караимами исповедания Ветхого Завета.  Согласия царя они тогда не получили.  Тем не менее своё ходатайство караимы неоднократно возобновляли.  В качестве одного из главных доводов они использовали холопскую выдумку: во время распятия Иисуса Христа, утверждали караимы, их не было в Палестине, — они, дескать, уже проживали в Крыму.  Их прошение было наконец удовлетворено.  В 1863 году император Александр II утвердил законопроект, согласно которому прежнее, закрепившееся за ними название «евреи-караимы» укорачивалось теперь до одного слова — «караимы».  Причём санкционированное властями отмежевание этих потомков Израиля от еврейства не ограничилось столь малой формальностью: караимов уравняли в правах со всеми российскими подданными.

И всё-таки новый закон остался, похоже, только на бумаге.  Иначе бы караимское общество не обратилось в 1875 году к министру внутренних дел России с тем же прошением: предписать местным властям именовать караимов караимами и не применять к ним ограничительных законов, установленных для евреев.  О благоприятном для караимов постановлении 1863 года запамятовали, видно, даже в самой канцелярии государя: ходатайство было отклонено.  Но караимы упорно хотели отмежеваться от евреев.  В 1892 году они хлопотали о замене словосочетания «караимская синагога» словами «караимский собор».  Однако российское правительство и в этот раз ответило им отказом.

В том же 1892 году очередной глава караимского духовенства адресовал своё послание очередному русскому императору c просьбой всё о том же: не приравнивать караимов к евреям.  Аргументируя справедливость такого разграничения, ходатай заметил, что во время еврейского погрома в 1881 году его единоверцы не пострадали; значит, заключил он, «русский народ не считает караимов евреями и не признаёт их врагами человечества, как евреев».  Государь это прошение удовлетворил.

Хотя царское правительство несколько улучшило правовой статус караимов, сомнений в их национальной принадлежности ни у кого, видимо, не было.  Скрижаль узнал, что евреям в России запрещалось пользоваться родным языком для ведения торговых книг.  Караимы же в 1895 году подобное разрешение получили: в этом постановлении говорилось, что они могут вести свой учёт на родном для них языке.  А в языке караимов ясно прослеживаются заимствования из иврита.

 

*

С подобным же ходатайством — не причислять их к евреям — обратились в Министерство внутренних дел рейха караимы Германии.  Это произошло после того, как с приходом к власти Гитлера нацисты ввели здесь антиеврейские законы.  В январе 1939 года эта просьба была удовлетворена.  Однако в ведомствах рейха, которые отвечали за уничтожение евреев, вопрос о расовой принадлежности караимов был поднят ещё раз.  Чтобы поставить точку в этом запутанном деле, министерские чиновники решили довериться мнению еврейских авторитетов, — людей, обречённых на смерть.  Каждый из троих опрошенных учёных, чтобы спасти своих братьев и сестёр, которые отрекались от родства по крови, ответил, что караимы — не евреи.  И во время Второй мировой войны нацисты их, как правило, не преследовали.

 

*

Почти каждый день после работы Скрижаль направлялся в библиотеку.  До закрытия читального зала оставалось ещё три с половиной часа, и он мог распоряжаться этим временем по своему усмотрению.  Омрачало его лишь то, что сперва нужно было перекусить.  На его пути в библиотеку находилась одна-единственная в этом районе столовая — «Пельменная».  В меню здесь неизменно значились только пельмени и котлеты — и те и другие одинаково несъедобные.  Приближаясь к этому заведению, он, бывало, уговаривал себя, что есть почему-то не хочется, и шёл прямиком в читальный зал.  Но в таких случаях он через час-другой невольно начинал думать о еде, и это мешало ему сосредоточиться на занятиях.  Наконец Скрижаль решил больше не обманывать себя и не обходить столовую стороной.

Обрекая себя на многолетнюю работу, взвешивая свои силы и всё то, что способно помешать его стремлению к знаниям, он не в последнюю очередь думал о количестве противных пельменей и не менее противных котлет, которые придётся съесть по дороге в библиотеку.

 

*

Бамбергер, Зелигман-Бер. — Талмудист. Родился в 1807 году в Визенбронне, в Баварии. Умер в 1878 году в Вюрцбурге.

Получив диплом раввина, Бамбергер поначалу не думал о профессиональной религиозной деятельности. Он открыл в родном городе торговое дело и тем зарабатывал на жизнь. Но его интерес к литературному наследию раввинизма рос и пересилил желание преуспеть в коммерции.

Однажды, когда Бамбергер изучал за своим прилавком старинные книги, к нему зашёл постоянный клиент. Заметив покупателя, Бамбергер закричал: «Неужели в городе нет другой лавки, что вы беспокоите меня?!» — и продолжил чтение.

Торговля у него, конечно, не ладилась, и вскоре её пришлось прекратить. Бамбергер отдался своему увлечению полностью — и через некоторое время стал главой ортодоксальных евреев Германии.

 

*

Скрижаль получил предложение перейти на работу в кооператив.  Это было одно из первых частных предприятий, которые открылись в городе.  Председатель кооператива, энергичный и целеустремлённый мужчина, был увлечён реализацией своей технической идеи: он мечтал запустить в массовое производство какой-то изобретённый им прибор.  Для осуществления своего плана он нуждался в больших деньгах и решил заработать их на создании программных продуктов.  Поиски высококвалифицированных программистов привели его к начальнику Скрижаля — толковому и знающему человеку.  Председатель кооператива предложил ему сотрудничество.  Тот согласился и порекомендовал в качестве второго члена бригады пригласить Скрижаля.

Скрижаль принял предложение и подал заявление об уходе из проектного института.  Поступая так, он терял стабильное и довольно неплохое жалованье в государственном учреждении, но получал возможность заработать гораздо больше, чем платили ему по должностному окладу.  Кроме того, он избавлялся от рабского прозябания в колхозах и на овощных базах — от выполнения тех заданий, которые своим подневольным характером унижали его человеческое достоинство.  Скрижаль вынашивал мечту оставить службу вообще и заниматься в библиотеке ежедневно, полный рабочий день.  Он надеялся, что появившийся шанс трудиться на себя может в недалёком будущем избавить его от необходимости думать о деньгах и тем самым приблизит желанную свободу.

 

*

В каждом письме дяди Ильи Скрижаль находил нечто новое и о своих родственниках, и о том времени, в которое они жили.  Родные, не погибшие во время войны, хлебнули горя в последующие годы.

 

Ты просишь рассказать о детях деда Михеля. Хорошо, я попробую. Начну с самого младшего, Матвея Сегалова, или Моти, как звали его родные, — единственного из всех сыновей Михеля, который остался после войны в живых.

Дядя Мотя был среднего роста, чернявый, красивый мужчина, умный и весёлый. И хотя нигде, кроме хедера, не учился, он стал удачливым коммерсантом. В наших краях, в местечке Тальное и других, находились основные сахарные заводы Украины. Мотя занимался обеспечением их сахарной свёклой и сбытом сахара, который там производился. Мотя, богатый человек, привёз из соседнего села бедную еврейскую девушку Басю и женился на ней. Тётя Бася была самой красивой женщиной, которую мне приходилось видеть в моей жизни. К тому же она отличалась необыкновенной добротой и трудолюбием. Имея прислугу в своём большом со многими комнатами доме, она сама мыла полы, я это хорошо помню.

Но время НЭПа прошло, и началась борьба с проявлениями капитализма. Дядю Мотю объявили нэпманом, то есть подлежащим репрессии, и поэтому он решился со своей семьёй бежать из Украины. Так он оказался в Ростовской области, на железнодорожной станции Бирючи, где стал директором складов «Заготзерно». Матвей проявил себя работящим и бережливым хозяином, за что и большой почёт имел, и получал хорошие премии: склады его признавались лучшими в области. В голодном 1932 году, чтобы сделать капитальный ремонт своих складов зерна, он израсходовал несколько мешков пшеницы — для стимулирования рабочих, которые занимались ремонтом. Завистники немедленно этим воспользовались и донесли на него. Государственные органы докопались до нэпманского прошлого дяди Моти. Ему пришили расхищение зерна, и выездная тройка ростовских судей приговорила его к десяти годам тюрьмы.

Перед тем, как это случилось, я из колонии приехал в Киев и успешно сдал экзамены в техникум. Учебный год начинался только через пару месяцев, и за мной, оставив дома собственных троих детей, специально приехала тётя Бася. И она увезла меня из Киева к себе, на станцию Бирючи. Больше месяца откармливали меня дядя Мотя с тётей Басей, а когда я уезжал, они купили мне костюм, дали с собой в дорогу денег и кусок сала толщиной в четыре пальца, что составляло тогда целое состояние. Правда, сала того я так и не попробовал: ночью воры с крыши вагона, через окно, утащили мой чемодан. Но деньги остались при мне, — тётя Бася перед моим отъездом зашила их в подкладку моего пиджака. Вот такие они были люди. Пишу, а глаза наливаются слезами...

А сейчас представь себе: не прошло и месяца после моего возвращения в Киев, как приезжает тётя Бася и сообщает о большом горе — дяде дали десять лет тюрьмы.

Всё тот же Лейбыш, наш родственник, помог подготовить через юриста документы и просьбу о помиловании. Только никто не решался отправиться в Москву. Боялись, наверное. Ведь дядя Мотя считался «лишенцем», как называли тогда раскулаченных и нэпманов, лишённых всех гражданских прав. И вот я, четырнадцатилетний подросток, вызвался и поехал-таки в ЦИК — высший орган тогдашней власти — на приём к самому председателю — Калинину.

За удивительно роскошным столом в большом светлом кабинете сидел маленький худой старичок с козлиной бородкой. Рядом с ним, с обеих сторон, сидели ещё двое. Всесоюзный староста, как называли этого человека, даже не взял в руки принесённый мной пакет. Мои бумаги забрал один из сидевших за тем большим столом. Он быстро пробежал глазами прошение и что-то прошептал Калинину. Маленькие глазки председателя засверкали, и он в ярости спросил у меня: «Сколько тебе лет?!». А когда я ответил: «Четырнадцать», Калинин взорвался и закричал: «И в этом возрасте ты уже становишься на защиту врагов народа?! Лишенцев?! Я таких не жалею!».

Кончилось тем, что меня, плачущего горькими слезами, выгнали из кабинета. Не помню, чтобы я плакал прежде, до этого случая. Даже когда моя мать умерла, слёз почему-то не было.

Дядя Мотя отсидел, вернее отработал, в лагерях полный срок, все десять лет. После освобождения его сразу направили на Ленинградский фронт. И рядовой Сегалов, лишенец и враг народа, прошёл всю войну и вернулся домой в орденах и медалях.

Они с Басей очень любили друг друга, и после войны, когда им обоим было уже немало лет, у них появился четвёртый ребёнок. Они назвали его Владимиром, по имени их старшего сына, который воевал в чине капитана и погиб на фронте...

 

*

Скрижаль по-прежнему испытывал потребность передавать свои чувства поэтическими строками.  С обострением мировосприятия, с проникновением в глубинные, прозрачные родники речи стихи стали отражать движения души довольно точно.  В них запечатлевалось усложнение и разрастание его внутреннего мира.  В них всё яснее сказывались присущие действительности скрытые токи и взаимосвязь всего и вся.  Стихи являлись откликом и на глубоко личные переживания, и на смятение в природе.  Они служили теми интимными проводниками, которые соединяли его внутренний мир с миром внешним.  И взаимовлияние, взаимопроникновение этих двух обособленных вроде бы сред вселило в Скрижаля неведомое ему ранее чувство устойчивого, незыблемого равновесия.






Читать следующую главу